Королева

Он разжал кулаки, выдохнул. Подбросил ветку в огонь, глядя, как пламя жадно пожирает сухое дерево. Потом развернулся и медленно зашагал к шатру.

Завтра. Всё решится завтра.

Глава 4. ПРИЗРАКИ ОСТРОВНОГО КОРОЛЯ

Островной король стоял у окна западной башни и смотрел на костры.

Один. Три. Семь. Двенадцать. Двадцать…

Северяне не прятались. Их огни горели ярко, нагло, разрывая ночную тьму. Дамиан Верас даже не пытался скрыть численность. Напротив — выставлял напоказ.

— Пусть знают, — говорили эти костры. — Нас много. Мы пришли.

Сигурду доложили, что воины Гриммарка ещё тянутся. Но число не имело значения — не здесь, не в городе. Чем больше падали, тем краше вороний пир.

Ветер с севера трепал волосы Сигурда, неся запах дыма и далёкой хвои. Гриммаркский ветер. Волчий. Тот самый, что пятнадцать лет назад дул ему в лицо на каменистом берегу, когда всё это началось.

Гейр закрыл глаза — и увидел.

Голова отца летела в воздухе.

Она вращалась медленно, словно нехотя, и в этом вращении было что-то чудовищно неправильное. Казалось, сама природа не должна допускать такого — чтобы череп живого существа отделялся от тела и летел, разбрызгивая кровь. Но он летел. И приземлился на мокрый песок с глухим, влажным стуком. Покатился. Замер у самых ног пятнадцатилетнего мальчишки.

Глаза отца ещё мгновение смотрели в серое небо — удивлённо, почти обиженно, а потом остекленели.

Сигурд не закричал. Крик застрял в горле, сжатом спазмом. Мальчик стоял и смотрел на голову отца у своих сапог, и мир вокруг рушился, осыпаясь пеплом.

Ненависть, медленно расползающаяся в груди, резко вспыхнула, дёргая вперёд. Юнец схватил копьё и рванулся на врага. Его попытались удержать чьи-то руки — может, островитяне, может, северяне, но это было неважно. Он видел цель и пёр на неё. Ему нужно было сделать всего каких-то десять шагов. Восемь… Шесть… И когда Гейр замахнулся, скулу обожгло. Челюсть клацнула, и он упал на мокрый песок под ноги убийцы отца, чувствуя, как кровь заполняет рот, а на зубах скрипят песчаные кристаллы. Его остановила тяжёлая пощёчина латной перчатки Вераса. И Сигурд, судорожно вдыхая воздух, поднял на северянина глаза.

Молодой. Высокий. В тяжёлой кольчуге, забрызганной чужой кровью. Широкий меч в правой руке, а левая замерла после удара, нанесённого юнцу. Дамиан Верас смотрел на него без гнева, без ненависти, с каким-то странным, почти усталым спокойствием.

И Сигурд запомнил эти глаза. Холодные. Серые. Бездушные.

В них не было ни ярости боя, ни жалости к поверженному врагу. Только лёд. Только пустота. Так смотрят на муху, которую только что прихлопнули на подоконнике, — не из-за ненависти, а потому, что она раздражала.

Пятнадцатилетний Сигурд выжег этот взгляд в своей памяти, как клеймо. И каждую ночь, засыпая, видел эти серые, пустые глаза.

Островитянин оттолкнулся от подоконника. Медленно, почти лениво, снял с головы корону Алдора — тяжёлый золотой обруч с рубинами, чужой, неудобный — и бросил на стол. Металл глухо стукнул о дерево.

Гейр смотрел на это золото и не чувствовал ничего.

Корона. Власть. Трон. Всё это пыль. Всё пустое и глупое. Не за этим Гейр шёл пятнадцать лет. Он шёл за чистым, незамутнённым мигом мести. За тем мгновением, когда Дамиан Верас будет умирать — медленно, мучительно, захлёбываясь собственной кровью — и в последние секунды жалкой жизни северянин увидит только одно.

Лицо палача. Лицо Сигурда.

Верас поймёт. Поймёт, что проиграл. Что не смог спасти свою драгоценную королеву. Что всё, ради чего он жил и убивал, обратилось в прах. И это осознание будет страшнее любой боли. Страшнее самой смерти.

Дело было не только в отце. Отец стал искрой. А костёр сложили сами алдорцы. Пятнадцать лет блокады, насмешек, торговых пошлин, душивших острова. Пятнадцать лет, которые угоняли сыновей Архипелага в наёмники, потому что дома их ждал голод. Вот что дало Гейру право прийти в Эльдрейн с мечом — ненависть всего народа, который Алдор и по сей день считал грязными дикарями.

— Они сами выковали это копьё, — подумал Сигурд, глядя на костры северян. — Я только метнул его в цель.

Сигурд медленно растянул губы в змеиной улыбке и прошептал:

— Ты придёшь, Верас. Я знаю, ты придёшь. И ты увидишь того самого мальчишку, которого отшвырнул в грязь. Только мальчишка вырос. И пришёл за твоей головой.

Он опустился в кресло, откинул голову на высокую спинку и закрыл глаза.

И как всегда, в ушах зазвучал плач матери. Тихий, сдавленный, пробивающийся сквозь подушку, в которую она утыкалась лицом каждую ночь. Этот звук преследовал Сигурда годами. Он слышал его во сне и наяву, в шуме прибоя и в треске костра, в звоне мечей и в тишине пустых покоев.

А потом к плачу добавился смех.

Громкий, раскатистый и презрительный смех ярлов Железного Архипелага, собравшихся на тинг спустя три года после смерти отца. Молодой Гейр стоял перед ними — тощий, нескладный, с горящими глазами — и говорил о единстве. О великом походе. О мести северу.

Они смеялись.

— Мальчишка! — крикнул старый Харальд Одноглазый, хлопая себя по ляжке. — Ты хоть меч-то удержать можешь, щенок? Или только языком молоть?

— Его отец тоже много говорил, — подхватил Эйрик Кровавая Секира, скаля жёлтые зубы. — И где теперь его голова?

Они гоготали, хлопали друг друга по плечам, тыкали пальцами в юного наследника. А Гейр стоял и смотрел. Запоминал лица. Запоминал имена. Запоминал каждое слово.

Прошло десять лет.

Старый Харальд Одноглазый захлебнулся собственной кровью в своей постели — кинжал вошёл под ребро, когда он спал после очередного пира. Эйрик Кровавая Секира пал в морском бою, когда его драккар взяли на абордаж люди Сигурда. Эйрика привязали к мачте и сожгли вместе с кораблём — как и подобает воину, но Сигурд не дал ему умереть быстро. Огонь подбирался неторопливо.

Один за другим умолкали те голоса. Один за другим остывали те камни, что были обагрены их кровью. А над Железным Архипелагом раскинулось единое знамя. Морской змей, кусающий себя за хвост, в кольце островов. И над ними — корона, пронзённая копьём. Символ вечности, замкнутой на себе. Символ власти, рождённой из боли и стали.

Сигурд открыл глаза. Костры за окном всё так же горели. Ветер всё так же нёс запах дыма и хвои.

— Я слышу вас, — прошептал он в темноту, обращаясь к призракам ненавистных ярлов и матери, не пережившей горя. — Я всё ещё слышу вас. Но завтра вы замолчите. Навсегда.