Страница 56 из 78
— Да я... — Оконфузившийся Сеня лихорадочно искал подходящие случаю слова и мял в кармане единственную несчастную десятку. И вдруг его пальцы нащупали плоский металлический кругляш... Уже догадавшись, что это такое, Чобот медленно вытянул из кармана руку... Уходящим зимним снегом блеснуло на ладони томное серебро. Николай II отрешенно смотрел в сторону, мимо Сени, мимо шумного рынка, мимо облаков и деревьев, и маленькая белая звездочка горела в бороде императора...
Сеня протянул рубль баянисту.
— Этого... хватит?..
Мужик удивленно посмотрел на Чобота, нерешительно взял «Ни-колашу», подержал на ладони.
— Да тебе, видать, еще хужее, чем мне, — усмехнулся он. — Ну да где наша не пропадала! — Он спрятал монету за пазуху. — Играй на здоровье!..
...Робко и неуверенно плескались в притихшей избе «Амурские волны». Шлепали по камням, шуршали прибрежным песком, кружились, пенились мелкими водоворотами, качались на месте... И вдруг, словно прорвав невидимую плотину, хлынули в свежесть прозрачного весеннего вечера торжественно и красиво, поднялись и широко покатились над засыпающей улицей... Чобот счастливо засмеялся и заставил ноющие пальцы вернуться к началу.
— Плавно Амур свои волны несет... — негромко запел он и только тут увидел Париса. Кот стоял на задних лапах, сияя изумрудными глазами, и внимательно вслушивался в ожившую мелодию. Вот он сделал шажок, потом другой...
— Ну, давай, Парис! — выдохнул Сеня. — Давай, родной!..
Парис махнул пушистым хвостом и смешно закружился на месте, только белая звездочка на конце хвоста замелькала в полутемной избе...
...Таял за окнами вечер, а Сеня играл и играл, а Парис шагал и кружился, шагал и кружился...
...Сирень распустилась за один день, разом. Утром крошечные тугие бутоны еще матово блестели на солнце, а к вечеру город замерцал тяжелыми сиреневыми кристаллами всевозможных оттенков — от нежно-розового до густо-лилового, — расколотыми кое-где разлапистыми млечными звездами. Белая сирень была в Ленске редкостью.
Сеня долго и тщательно прибирался в избе. Вытряхивал половики, скоблил пол, наводил глянец на оконные стекла. Парис поначалу тоже пытался принять активное участие в уборке: катался на половиках, отнимал у Сени тряпку, дважды прыгал в ведро с водой. Но так как Чобот, занятый своими мыслями, никак не реагировал на его старания, Парис запрыгнул на диван и в дальнейшем следил оттуда за Сеней грустными глазами, надеясь, что хозяин наконец обратит на него внимание.
Когда уборка была закончена, Сеня наломал во дворе сирени и поставил букет в комнате на широкий подоконник. Вазой послужила найденная в чулане старая бабушкина крынка.
— Ну вот, — Сеня оглядел комнату, — как раньше... Пойдем, Парис, — бросил он коту и вышел на крыльцо.
Последние блестки яркого весеннего вечера уплывали вниз по реке. У забора, в кустах белой сирени, защелкал соловей. Парис вопросительно уставился на Сеню.
— Ни-ни, — Чобот ласково потрепал кота по пушистому загривку. — Во-первых, он артист, мастер, а значит — наш с тобой брат. А во-вторых, — Сеня помолчал, поудобнее устраиваясь на ступеньке, — послушай, что я тебе скажу...
Он долго и путано объяснял Парису, что завтра утром отвезет его в деревню к знакомому фермеру. Отвезет не навсегда, а совсем ненадолго — ему нужно время, чтобы продать дом и отдать долги — Сычам и тому странному незнакомцу с глазами, похожими на глубокие лесные родники. А Парис должен жить у фермера тихо, быть послушным и ни в коем случае не бежать за Сеней обратно в город. И еще Сеня говорил много таких слов, которых Парис не знал, так как раньше просто не слышал, но от этих слов по спине, от макушки до кончика хвоста, бежали сладкие мурашки, замирало сердце и хотелось громко и раскатисто петь, что Парис в конце концов и сделал, забравшись к Чоботу на колени. Но хозяин стал вести себя очень странно: он икал, хлюпал носом, а со щек его падали на уши Парису теплые тяжелые капли. И Парис, вдруг затосковав, запищал тонко и жалобно, как котенок...
Утром Сеню разбудила соседка баба Катя, прозванная Тигровной за свой неукротимый нрав и фантастическую способность выходить победительницей в любом, самом безнадежном, споре. Явившись ни свет ни заря (благо дверь Чобот никогда не запирал — брать-то нечего!), она прямо с порога запричитала:
— Сеня, милый, с вокзала я, а домой не попасть — замок проклятущий опять заклинило. Ты бы глянул, а?
— Я же еще в прошлый раз велел тебе новый купить, — не открывая глаз, пробормотал Чобот.
— Дак... новый... дорого новый-то! Новый-то любой дурак откроет. А ты попробуй старый починить, вот что!
— Сейчас... — Зная, что Тигровна не отстанет, Сеня стал осторожно выбираться из-под одеяла, стараясь не потревожить сладко спящего Париса.
— Совсем животину разбаловал, — бабка осуждающе поджала губы. — Ишь, рыжую морду свою на подушке устроил, ровно человек. И куда ты только смотришь!
— На тебя. — Сеня натянул брюки, нырнул в футболку. — Пошли, что ли. Ох, баба Катя, подведет тебя когда-нибудь твое глупое упрямство.
— А чего это он спит? — не унималась бабка. — Порядочные коты службу несут. Эй, Париска, давай поднимайся! У меня вчера мыши со стола два бутерброда с сыром унесли. Я на минутку до Люськи Сафонихи вышла — а их как сдуло!
— Так это не мыши, — засмеялся Сеня.
— А кто же? — бабка удивленно открыла рот.
— Это они от времени на атомы распались.
— Нет, — Тигровна покачала головой, подумала немного. — Это были мыши, больше некому, — уверенно заключила она. — Давай Па-риску возьмем?
— Возьмем, обязательно возьмем, — кивнул Сеня, подталкивая бабу Катю к выходу.
С замком пришлось повозиться. Сеня испачкался, поранил палец, но дверь открыл и личину все же наладил. Довольная Тигровна потащила его в дом, пообещав накормить завтраком, а коту отдать две вчерашние сардельки.
Сеня вымыл во дворе руки и через маленькую светлую веранду прошел следом за бабой Катей на кухню. Удобно расположившись за столом, он скользнул взглядом по маленькой застекленной полочке на стене... Разнокалиберные рюмочки, вазочки, старые открытки... фотография внука... а это... Сеня онемел. Из золотистой пластиковой рамки на него смотрел знакомый незнакомец: худощавое смуглое лицо, высокий лоб, серебряная борода, глубокие родники глаз... И шарф, вот он — белый, только с крестами, а не в клетку, как показалось тогда Сене.
— Это... кто?.. — Чобот повернул к бабе Кате белое, без кровинки, лицо.