Страница 55 из 78
...Пальцы заживали медленно. Гораздо медленнее, чем обещал Иван Тимофеевич. Они цвели матово-желтыми лопухами, плохо слушались и ныли по ночам. Сеня мазал их мазью, делал несложную гимнастику, баюкал, говорил ласковые слова, а то просто пихал под спящего Париса и ждал, пока боль утихнет.
Котенок поправлялся еще медленнее. Он плохо ел, часами лежал на диване без движения, но всякий раз отзывался тихим сопением на любое прикосновение Сени. Чобот добросовестно, но абсолютно равнодушно выхаживал свою будущую зарплату. Он мыл Париса, кормил с ложечки, вычесывал, носил на уколы, по часам запихивал в него таблетки и витамины, походя гладил, иногда разговаривал. И с нетерпением ждал весны, чтобы почувствовать себя наконец-то свободным и счастливым.
Лечение Париса Сеня отрабатывал в клинике Айболита, выполняя разную несложную работу: мыл полы, ездил за товаром, иногда оставался за сторожа. Иван Тимофеевич принципиально не давал Чоботу денег, боясь, как бы тот не напился. Про выпивку Сеня не вспоминал, но жить было на что-то нужно. И он стал петь на рынке. Сначала над ним смеялись. Потом привыкли. А со временем стали просить спеть по заказу: кому романс, кому частушки, кому «Девочку синеглазую». Расплачивались по-разному: деньгами, продуктами, одеждой. Сеня приоделся, привел в порядок свои цвета июльского солнца кудри и очень удивился, поймав на себе однажды несколько заинтересованных женских взглядов...
...Сычи появились на второй день после Рождества, трезвые и злые. Петюня встал возле двери, а Митяй протопал по чистым половикам в комнату и плюхнулся на лавку возле окна. Сеня сел напротив, положил на колени кочергу. Митяй хмыкнул:
— Не поможет, если я захочу тебе башку оторвать. Платить когда будешь?
— В мае. В конце мая. Возможно, и проценты сполна отдам.
Сеня побледнел, но говорил спокойно и руки у него не дрожали. Митяй покусал губу, подумал.
— Нет, — сказал он наконец. — Май — это очень долго. Даю тебе сроку до первого марта. Или забьем, как собаку.
— Я же сказал — в мае, — Сеня не шевельнулся, и голос у него не дрогнул. Митяй нехотя дернул ногой, и Сеня вместе со своим стулом и кочергой грохнулся на пол. А Митяй вдруг охнул и грязно выругался. У двери заржал Петюня. Чобот вскочил на ноги и увидел перед Митяем взъерошенного, отчаянно шипящего Париса.
— Вот гаденыш! Глянь, Петь, — Митяй задрал брючину. — Укусил! Чуть не до крови. А и есть-то... Ну, Чобот, это тебе тоже в процент выльется. — Митяй опустил брючину и вдруг рассмеялся: — Слышь, Чобот, так это кто у тебя: кот или собака?
— Кто надо, тот и есть, — буркнул Сеня, прижимая к себе трясущегося Париса.
— Ладно, — Митяй пошел к двери. — Считай, что уговорили вы меня. В мае, так в мае. А волкодава своего мясом корми да на улицу выпускай, на свежий воздух. А то не вырастет. Это я тебе как охотник говорю.
Сычи засмеялись и дружно вывалились за дверь.
...Сеня сидел на полу возле печки и глубоко дышал, стараясь унять противную дрожь во всем теле. У него на коленях тихонько тарахтел Парис, а в окно смотрела ясноглазая зимняя ночь...
Голубой метельный февраль и влажный тягучий март Сеня с Парисом прожили дружно и незаметно.
Сеня стал выпускать Париса во двор и очень скоро получил подарок — двух хорошей упитанности мышей, которых Парис принес ему утром в постель. Вечерами, от нечего делать, Чобот учил котенка разным разностям: прыгать через соединенные в кольцо руки, приносить тапочки, «умирать» по приказу и даже танцевать «Мурку». А чтобы труды их не пропадали, Сеня стал устраивать представления для окрестной малышни. После спектакля Парис садился возле своей миски и с королевским достоинством принимал подношения: рыбку, кусочек сыра или сосиски, а иногда и котлету. Но в руки не давался, и даже гладить себя никому не позволял, делая исключение только для Аленки, десятилетней дочери Ивана Тимофеевича, да и то не всегда.
Он заметно подрос и раздался в груди, свалявшаяся прежде шерсть распушилась и заблестела, а черное пятнышко возле носа и длинные шелковистые кисточки на ушах делали его и без того симпатичную мордочку трогательно-очаровательной. Но Чобот ничего этого не замечал.
Ночами он мечтал о том, как заживет наконец по-человечески. Как устроится на хорошую работу, как вернутся Света с Сережкой и как они все вместе пойдут гулять в парк, будут есть мороженое и кататься на карусели. А потом Сеня купит жене букет ее любимых белых роз, а сыну... Что купить Сережке, Чобот придумать не мог, потому что жил один уже три года, и что сейчас нужно шестилетнему сыну — не знал. Здесь он всякий раз останавливался... и засыпал. И во сне видел то же самое: вечерний парк, цветущую сирень, Свету с Сережкой, белые розы...
Парису в Сениных мечтах и снах места не было...
...Мужика этого Сеня приметил сразу, как только привычно нырнул в шумный водоворот рынка. Вернее, даже не его, а черный потертый футляр для баяна, на котором тот сидел, нахохлившись, сунув руки в рукава драной болоньевой куртки.
Был полдень. Апрельское солнце жадно лизало рыхлый ноздреватый снег и с удовольствием гнало между рядов веселые ручьи, полные жарких золотых зайчиков. Мужик тихо сидел у ограды, на чистом островке, а мимо, не задевая его, катилась и прыгала через лужи пестрая гомонящая толпа.
Сердце у Чобота глухо ударилось о ребра и затрепетало, задергалось пойманной в силок птицей.
— Продаешь? — охрипшим голосом спросил Сеня, дернув подбородком в сторону черного футляра.
— Продаю, — медленно и неохотно ответил мужик и поднял на Сеню черные сумрачные глаза.
— Твой?
— Мой...
— А чего продаешь?
— Деньги нужны... Срочно. Аты, никак, Сеня Чобот?
— Ну, я, и чего?
— Ну, — мужик облегченно вздохнул и просветлел лицом. — Тебе можно... В хорошие руки...
Чобот польщенно улыбнулся.
— А ну-ка, сыграй.
— Это мы мигом! — Мужик ловко выхватил из футляра инструмент, нырнул в ремни, привычным движением развернул плечи... Вздох, легкий проигрыш... «Над рекой расцвели голубые цветы...» — легко и проникновенно запел баян. Сеня закрыл глаза. «Так. Баян «Тульский», старый. Фистонит. И басы кое-где западают... Но в целом ничего. А играет мужик отменно... — Сеня переступил с ноги на ногу. — Взять, что ли?.. — И вдруг опомнился: — Да на что ж взять-то! Денег-то нет! Идиот! В кармане десятка Парису на молоко...»
— Ну что, берешь? — Мужик аккуратно убрал баян обратно в футляр.