Страница 57 из 78
— Да ты что, милый, — всполошилась Тигровна. — С похмелья, что ли? Ровно привидение увидел. Это ж Николай Угодник! Через три дня, двадцать второго мая, праздник — Никола весенний. Бабка твоя, Аграфена, царство ей небесное, очень его уважала... А икона-то, кстати, ее. Перед смертью мне отдала, сказала: «Побереги до времени». Возьми, что ли... — Она помогла Сене встать. — Пойдем, я тебя провожу... Полежишь немножко, а я через полчасика приду вас покормить, квасу принесу... Вот ведь мужики, — ворчала она, почти таща на себе невменяемого Сеню. — Пьете, а меры не знаете... Ну ничего, ничего, с кем не бывает...
...Утро было золотисто-голубым, чистым и радостным, как в далеком-далеком детстве. Сеня брился, насвистывая «Прощание славянки», и изредка косился на стул, на спинке которого висела новая белая рубашка.
Парис важно сидел на этажерке, донельзя гордый своим ночным подвигом. Он поймал на кухне у Тигровны здоровенного крысюка, получил в награду за службу хорошую куриную ножку и две котлеты. Ножку и одну котлету он с удовольствием съел сам, а другую принес Сене. В постель. За что услышал от хозяина теперь уже знакомые слова, от которых по спине бежали сладкие мурашки и хотелось петь и кружиться...
Сеня закончил бриться, надел рубашку.
— Ну что, Парис, — он потрепал кота за ухо. — Пойду за бутылкой. В последний раз. Теперь все у нас наладится, вот увидишь. Вчера Максим Егорыч приходил, директор Дома творчества. Ну, тот самый, что тебе за «Мурку» полкило сосисок скормил. В ансамбль приглашает. На постоянную работу. Грех не выпить по такому поводу. Ну, что молчишь? — он легонько щелкнул кота по носу. — Пойду стрельну у Тиг-ровны полтинник. Она даст. После твоих-то подвигов... Кстати, где мой носовой платок?
Он сунул руку в карман брюк... и с холодеющим сердцем вытащил на свет серебряный рубль с профилем императора Николая...
Чобот не помнил, сколько времени просидел на стуле, крепко зажав в кулаке «Николашу». За Сулицей зазвонили колокола. «У Николы звонят, — машинально отметил Сеня и вдруг улыбнулся. — Ну что ж... — Он взглянул на икону Николая Угодника, висящую теперь, как и положено, в красном углу, и положил монету в карман.
— Пойдем, Парис...
Сычи стояли во дворе храма, недалеко от ворот, причем Петюня бережно держал под руку яркую черноглазую девушку, одетую явно не для посещения службы. Сеня невольно замедлил шаги, но Митяй издалека заметил его и поманил пальцем. Сеня подошел неторопливо, стараясь «сохранить лицо», и сел на лавочку под сиренью. Парис тут же пристроился рядом. Митяй покосился на кота, хмыкнул.
— Ну что, Чобот, сегодня двадцать второе мая. Деньги принес?
Сеня сглотнул, набрал в грудь воздуха.
— Нет, я...
— Конечно, — спокойно сказал Митяй. — Откуда бы им взяться? Ну да ладно. Слушай сюда: Петюня мой женится, — он кивнул в сторону счастливо улыбающегося брата и черноглазой девушки. — На Лариске. Свадьба через неделю. Отыграете свадьбу — и мы в расчете.
— А еще-то кто? — спросил Сеня, не смея поверить своему счастью.
— А вон, — хихикнул Петюня, — рыжая морда.
— Парис?! — изумился Сеня. — А ему-то что на вашей свадьбе делать?
— Гостей развлекать, — ухмыльнулся Митяй. — Ты что, забыл? Ему ведь тоже счетчик тикает.
— Вот-вот, — жеманно поджала губы Петюнина невеста. — Пусть танцует. Я от цирка без ума!
— Ах ты, моя радость, — Петюня неуклюже чмокнул девушку в розовую щеку. — Да я этого кота...
— А инструмент? — Сеня встал, на всякий случай загородив собой Париса. — Мой-то плоховат для такого дела...
— Не твоя забота, — бросил Митяй, и они лениво поплыли к воротам, за которыми их дожидался важный темно-синий джип.
Сеня перевел дух, погладил Париса и зашагал в сторону призывно распахнутых церковных дверей. Кот затрусил следом.
Сеня оставил Париса на крыльце, заверив, что скоро вернется, и решительно шагнул в прохладный, слабо мерцающий полумрак.
Народу в храме было немного. Две молодые пары, несколько старух, трое «братков» с бритыми затылками...
Начиналась служба.
Сеня медленно подошел к большой темной иконе в тяжелом, старого серебра, окладе. Прямо в душу глянули глаза-родники, чуть дрогнули губы под серебряными усами...
— Ну, здравствуй, дядя Николай... — чуть слышно прошептал Сеня. — Вот я и пришел... как обещал... Спасибо тебе за все... — он низко, до земли, поклонился и положил перед иконой нагретую в ладони серебряную монету. — Спасибо... Теперь я сам...
Вздохнуло, закачалось, потекло трепетное золото церковных свечей... Замерцали глаза-родники... В благословляющем жесте поднялась узкая сухая рука...
...Сеня шел к выходу, а за спиной у него звенел церковный хор, в котором он, Семен Чеботарев, коренной житель города Ленска, гармонист в пятом поколении, бывший пьяница, слышал только одно многократно повторяющееся, ликующее, прекрасное слово: «Жизнь! Жизнь! Жизнь!»
Сеня вышел на воздух, окунулся в чистый весенний день и счастливо засмеялся.
Парис смирно сидел на крыльце, щурил изумрудные глаза и радовался солнцу, весне и Сениному возвращению. Чобот прислонился спиной к балясине высокого резного крыльца. Теплый ветер ерошил рыжую шерсть Париса, играл золотистыми Сениными кудрями, качал тяжелые гроздья сирени...
Возле ворот остановилось запыленное оранжевое такси. «Заречен-ское», — отметил про себя Чобот.
Из машины вышли молодая светловолосая женщина и худенький синеглазый мальчик. Ветер тут же нырнул в его шевелюру, закрутил, перепутал густые, пшеничного цвета кудри. «Совсем как я в детстве», — подумал Сеня.
— Мама, смотри! — звонко крикнул мальчик. — Вот это кот!
Женщина повернулась к Чоботу лицом, взяла мальчика за руку...
Сеня закашлялся, судорожно вздохнул, но сказал почти спокойно, стараясь рукой приглушить сумасшедший стук обезумевшего от счастья сердца:
— Идем, Парис, я тебя представлю...
Татьяна КОСОВА
КОЛЫБЕЛЬ ДЛЯ КАРАВЕЛЛЫ[4]
Глава шестнадцатая. Фея свежей воды