Страница 37 из 54
Глава 9. Вика: Крыса
Утро начинается с его запонок. Зелёные, вчерашние, лежат на кухонной столешнице рядом с кофемашиной, и я останавливаюсь над ними с чашкой в руке: забыл? оставил? Он не забывает вещи, его квартира устроена так, что каждый предмет имеет своё место, и запонки живут в бархатной коробке в гардеробной, я видела, когда проходила мимо открытой двери. Он их оставил. Здесь, рядом с кофемашиной, где я увижу их утром первым делом, зелёные камни на белом мраморе, маленькое напоминание о том, что вчера он подобрал их под мой цвет, а сегодня снял и положил туда, где я пью кофе, и мне от этого жеста хочется одновременно рассмеяться и сесть на пол.
Он входит в кухню минут через пять, в полной броне: костюм (другой, угольно-серый), волосы, брови, ресницы, запах. Лицо спокойное, без единого следа вчерашней ночи, прижатых губ, сорванного дыхания, резкого шага назад. Садится за стол, берёт планшет. Завтрак уже накрыт домработницей, которая появляется и исчезает бесшумно, как привидение в фартуке.
— Как спалось? — спрашивает он, не поднимая глаз, и это уже ритуал, и вопрос значит не то, что значат слова.
Я беру чашку, делаю глоток, обжигаюсь. Вздрагиваю, ставлю чашку, и он, не глядя, двигает ко мне стакан с водой. Левой рукой, не отрываясь от экрана. Он не замечает, что сделал это. Я замечаю. И замечаю, что он не замечает, а это значит, что его тело уже выучило, где я сижу, и где мой кофе, и что я обжигаюсь каждое утро, и реагирует без участия головы, и от этого маленького бессознательного жеста мне становится труднее дышать, чем от вчерашнего коридора.
День проходит в ледяной вежливости. Он уезжает в офис, я работаю из дома, из гостевой комнаты, которую превратила в кабинет, потому что мне нужно пространство, где нет его запаха и его предметов, хотя в этой квартире таких пространств не существует. После обеда его ассистент присылает мне ссылку на статью о благотворительном фонде, аффилированном с холдингом Борха, с пометкой «для ознакомления перед завтрашним мероприятием». Фонд называется «Линия», поддерживает молодых архитекторов из детских домов, и звучит это именно так, как звучат благотворительные витрины крупных корпораций: красиво, правильно и удобно для налоговых вычетов.
Но я ловлю в статье одну деталь, мелкую, почти незаметную. Фонд «Линия» не публичный. У него нет сайта, нет рекламных материалов, нет ежегодных гала-ужинов с аукционами и знаменитостями. Он упоминается в одном абзаце внутри длинной статьи о холдинге, и автор пишет о нём вскользь, как о том, что существует, но не предназначено для посторонних глаз. Закрытый фонд, личный, без витрины.
Я звоню ассистенту и задаю вопрос, который, вероятно, не должна задавать. Ассистент мнётся, потом говорит, что Илия Дмитриевич лично курирует фонд и ездит туда сам, каждую неделю, в мастерскую на Бауманской, и что «госпоже Борх», вероятно, стоит обсудить это с Илией Дмитриевичем напрямую. Я морщусь от «госпожи Борх», благодарю и кладу трубку.
Через час я стою на Бауманской, перед кирпичным зданием бывшей фабрики, перестроенным в творческий кластер, и ищу нужную дверь. Мастерская на третьем этаже, большая, светлая, с высокими окнами и запахом бумаги, клея и кофе из дешёвой кофемашины, и я вижу его через стекло ещё с лестницы, не успев войти.
Борх сидит за длинным столом рядом с парнем лет двадцати, может быть двадцати одного, и парень этот делает моё дыхание тяжелее, потому что он похож на Борха так, как может быть похож не родственник, а отражение в кривом зеркале: белые волосы (ярче, чем у Борха, молочно-белые, без платинового отлива), бледная кожа, узкое лицо, и глаза, которые на свету из окна кажутся красноватыми, розовыми, как у лабораторной крысы, и слово приходит само, раньше, чем я успеваю его остановить, и мне немедленно становится стыдно, потому что я знаю, как оно звучит, и знаю, что этот парень наверняка слышал его столько раз, что перестал реагировать.
Они склонились над чертежами, и Борх чиркает по листу карандашом, резко, быстро, перечёркивая линии, и говорит отрывисто, требовательно, и его голос звучит не так, как всегда: не ледяной, не ленивый, а жёсткий и деловой, как у преподавателя, которому не всё равно. Парень огрызается в ответ, тыча пальцем в другой угол чертежа, и его голос ломкий и упрямый, и он не боится Борха, совершенно не боится, и это поражает меня больше всего, потому что Борха боятся все, я видела это на заседаниях и приёмах, видела, как люди тушуются и мельчают рядом с ним, а этот мальчик с белыми волосами и красноватыми глазами сидит рядом и спорит, как равный, и Борх позволяет ему спорить.
Рядом со мной останавливается женщина, пожилая, крупная, с короткой стрижкой и читательским билетом на шнурке, который висит поверх свитера, как медаль. Она смотрит на меня оценивающе, но не враждебно, и спрашивает, кого я ищу.
— Я... жена Илии Дмитриевича, — говорю я, и слово «жена» цепляется за язык, как заусенец.
Женщина поднимает брови, но ничего не спрашивает, а вместо этого рассказывает мне про парня. Стас, двадцать один год, учится на архитектора в МАрхИ (моя альма-матер, и от этого совпадения у меня сжимается горло), вырос в детском доме в Подмосковье, в том же, что и Борх, с разницей в одиннадцать лет. Их истории очень похожи, вплоть до травли и изгнания. Илия Дмитриевич оплачивает его учёбу через фонд, оформленный так, чтобы парень думал, что это грант, стипендия, безличная помощь, и не чувствовал себя обязанным конкретному человеку. Борх приезжает каждую неделю с правками, и они сидят над чертежами по три часа, и спорят, и парень огрызается, и Борх не затыкает его, не давит авторитетом, а гоняет, как тренер, жёстко и без снисхождения, потому что снисхождение для Стаса было бы хуже удара.
Я спрашиваю, кто она. Зинаида Павловна, говорит она, бывший директор того детского дома, давно на пенсии. Единственный человек, к которому Илия, она называет его без отчества, просто Илия, обращается так, как она описывает коротко и точно: «По-человечески он ко мне обращается. Без своих замашек». Она защищала его, когда он был маленький и бледный и его звали крысой. Она вставала между ним и остальными, когда остальные решали, что мальчик с белыми волосами и странными глазами годится только для того, чтобы об него вытирать ноги.