Босс Альбинос

Глава 18. Илия: Каждое утро

Я просыпаюсь от того, что её холодные пальцы лежат на моей груди, и не открываю глаз, и лежу, и слушаю её дыхание, и мысль приходит простая и страшная в своей простоте: каждое утро. Я хочу просыпаться так каждое утро, с её холодными пальцами на своей груди и её коленом поперёк моей ноги, и это желание больше не пугает меня, вернее, пугает, но страх стал другим, он не гонит меня прочь, а держит рядом, потому что теперь я знаю, что страшнее: не зависеть и потерять или зависеть и иметь.

Утро течёт медленно, тягуче, как мёд, и мы не торопимся. Она пьёт кофе с миндальным молоком, сидя на кухонной столешнице, босая, в моей футболке, и болтает ногами.

— Подрядчик прислал смету, — говорит она. — Таких цифр я не видела со времён твоего контракта.

— Покажи.

— Чтобы ты позвонил ему и отчитал своим официальным голосом? Нет уж.

— Мой голос сэкономит тебе четыре миллиона.

— Мой сарказм сэкономит пять. И он бесплатный.

Я не спорю, и она видит, что я не спорю, и торжествует, болтая ногами, и это наш способ разговаривать, колючий и живой, и мы оба не хотим другого.

Мне не нужно возвращаться к себе и становиться собой, потому что я уже я: вот что изменилось за эти месяцы. Месяцы складываются, как этажи здания, один на другой, каждый со своей планировкой. Она перевезла книги, и мои полки перестали быть симметричными. Мои футболки перестали возвращаться на свою полку, и я перестал делать вид, что жду их обратно. Бюро её отца выкарабкивается, медленно и трудно, без моих денег (она запретила, и я подчинился, и подчинение оказалось не унижением, а формой уважения, и я втянулся), но с моими связями, потому что связи, сказала она, это не подачка, а профессия. Стас защитил диплом, реконструкцию промышленного кластера, которую чертил на моих глазах два года, и комиссия аплодировала, а я стоял в конце зала и не аплодировал, потому что у меня были заняты руки: Зинаида Павловна держала меня под локоть и плакала, и мне нужно было держать её сумку, платок и себя.

Сегодня они приезжают на ужин. Стас и Зинаида Павловна, и Вика покупает пирог, (не печёт, мы оба выяснили опытным путём, что её пироги активируют пожарную сигнализацию), и накрывает стол в гостиной, и переставляет мои идеально расставленные приборы так, как ей нравится, криво и по-домашнему, и я смотрю и не поправляю.

За ужином Зинаида Павловна рассказывает про меня маленького. Я мог бы остановить её, одним взглядом, одним словом, и год назад остановил бы, а сейчас сижу и слушаю.

— А звали мы его не Илия, — говорит она, подкладывая Стасу третий кусок пирога. — Куда такому воробью Илия. Мы его звали Илюша.

Она произносит имя вслух, домашнее, простое и мягкое. Стас фыркает в чай.

— Ещё звук, — говорю я ему.

— Молчу. — Он поднимает ладони.

Вика поворачивается ко мне медленно, и её глаза сияют.

— Я это запомнила.

— Я знаю, — говорю я обречённо, и знаю также, что она достанет это имя в самый неожиданный момент, и пусть.

После ужина, когда они уезжают, мы выходим на балкон. Ночной город внизу, огни, река, и ветер тёплый, летний, и она стоит рядом, завернувшись в плед, и смотрит на панораму, которую я когда-то выбирал по каталогу как актив, а теперь просто смотрю вместе с ней, и вид перестал быть активом и стал местом.

— Илюша, — говорит она.

— Виктория, — говорю я, и она смеётся, потому что теперь это игра: она зовёт меня домашним, я её полным, и мы оба знаем, что стоит за этой рокировкой.

Она поворачивается и целует меня в лоб, губами между бровей, туда, куда поцеловала в первый раз. Я закрываю глаза. Её губы тёплые, и ветер тёплый, и плед пахнет ею и немного сандалом, всё в этом доме теперь пахнет нами обоими, и я стою с закрытыми глазами и не считаю секунды, не контролирую дыхание, не собираю лицо. Просто стою. И мне хочется сказать ей то, что я говорил тысячей способов: кофе с миндальным молоком, книгой на тумбочке, сорванной сделкой, вмятиной на подушке, которую я так и не поправил. Всеми способами, кроме одного, самого простого и самого страшного, потому что произнесённое вслух нельзя забрать обратно, а всё, что я в жизни говорил вслух, я говорил с готовностью забрать.

Я открываю глаза. Она смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах то выражение, от которого у меня внутри всё останавливается, и я к нему до сих пор не привык и надеюсь не привыкнуть.

— Я люблю тебя, — И голос всё-таки ломается, на последнем звуке, и мне плевать, потому что она улыбается так, что этот момент стоит тридцати двух лет крепости из мрамора и сандала.

И мы стоим на балконе и улыбаемся друг другу как два идиота, и нам некуда торопиться.