Босс Альбинос

Глава 17. Вика: Дождь

Иду к нему и говорю на ходу, не дожидаясь, пока дойду, потому что если буду ждать, то растеряю слова, а слова нужны мне сейчас больше воздуха: про сделку, про заголовок, который четвёртый день висит во всех деловых каналах, а я прочитала его в первое же утро, потому что так и не отучилась проверять всё, связанное с его именем, про сумму потерь, от которой у меня закружилась голова, и про то, что он идиот, что надо было сказать, а не молчать, что я почти две недели жила в своей квартире и первые дни ненавидела его так, что не могла есть, и даже ненависть пахла сандалом, потому что этот запах въелся в меня за недели его дома и не выветривался, а потом ненависть выгорела, и осталось кое-что похуже, потому что я четыре дня ходила кругами вокруг телефона, набирала и стирала, и сегодня приехала сюда и стояла под дождём столько, сколько понадобилось, потому что разговаривать с ним я могу только здесь, где однажды увидела его настоящим.

Он стоит под дождём и слушает. Не перебивает, не оправдывается, не делает шага навстречу, просто стоит, мокрый насквозь, с прилипшими к голове платиновыми волосами, без брони, с каплями, стекающими по лицу, он выглядит моложе и уязвимее, и мне хочется одновременно ударить его и обнять.

— Ты отказался от сделки, — говорю я, останавливаясь в шаге от него, и дождь стучит по моим плечам, по его плечам, по крышам машин вокруг. — Почему не ты мне сказал?

— Я не хотел, чтобы ты осталась из благодарности, — говорит он, и его голос сквозь дождь тихий и ровный, и в нём нет ни позы, ни расчёта. — Хотел, чтобы ты хотела сама.

— Идиот, — говорю я, и дождь стекает у меня по лицу, и хорошо, что стекает.

— Вероятно.

— Я видела сумму. У меня столько нулей в голове не помещается.

— Деньги я умею зарабатывать. — Он смотрит на меня, и капли висят у него на ресницах и не падают. — Остальное, как выяснилось, нет.

И вот это «хотел, чтобы ты хотела» ломает меня, потому что за этой корявой, ничуть не аристократической фразой стоит вся его жизнь: мальчик, который не умеет просить, потому что некому дать, и он вырос в мужчину, который умеет покупать, требовать и забирать, и единственное, чего он не умеет, это просить, и сейчас он просит, но не словами, и мне больно от этого, физически больно.

Я целую его первая. Хватаю за мокрые лацканы пальто, тяну вниз, к себе, и он наклоняется, и наши носы сталкиваются, и я смеюсь ему в рот, и он не смеётся, но его губы улыбаются, я чувствую эту улыбку своими, и поцелуй получается мокрым и солёным, и его руки обнимают меня, мокрую и дрожащую, и притягивают так, что между нами не остаётся ни дождя, ни воздуха, ни двух недель молчания.

Краем глаза я вижу, как в окне мастерской на третьем этаже стоит Стас, сдвинув тёмные очки на лоб, и смотрит на нас, и показывает большой палец, и рядом с ним возникает Зинаида Павловна, которая приехала проверить, как он там, или знала, что будет на что посмотреть, и она качает головой с выражением человека, чей прогноз сбылся с опозданием, и задёргивает штору, давая нам приватность — посреди улицы.

— Поехали домой, — говорит он мне в губы.

— К тебе?

— К нам.

В машине холодно от мокрой одежды, и водитель молча включает печку на максимум и поднимает перегородку, и я стучу зубами, и Илия стягивает с меня плащ, отяжелевший от воды вдвое, и притягивает меня к себе, и растирает мои плечи ладонями, быстро и неловко, как греют замёрзшего ребёнка, и я утыкаюсь носом в его мокрую шею и говорю:

— Брак, — зубы стучат, и слово выходит смешным, раздробленным. — Всё ещё фиктивный?

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза серые и серьёзные, и мокрые ресницы слиплись стрелками, и графитовый пигмент держится, а вот сам он не держится, я вижу это по его лицу, которое будто рисовали акварелью и не дали просохнуть: всё плывёт, всё живое, ничего не зафиксировано.

— Нет, — говорит он. — Если ты согласна.

Я согласна. Я говорю это не словом, а тем, что тяну его вниз, на себя, и целую, и его руки находят мокрые пуговицы моего платья и справляются с ними не с первого раза, и я расстёгиваю его рубашку и тоже справляюсь не с первого раза, и мы квиты.

Мы любим друг друга на заднем сиденье, под шум дождя и печки, неудобно, тесно, ударяясь локтями и коленями о кожу и стекло, и когда он входит в меня, я ударяюсь затылком о стекло и смеюсь, и он накрывает мой затылок ладонью, защищая, и больше не убирает руку, и двигается медленно, глубоко, глядя мне в глаза, и его лицо в этот момент я запоминаю навсегда: не выстроенное и не безупречное, а открытое, сломанное, и из обломков пробивается то, что он прятал много лет.

Потом мы лежим, как помещаемся, поперёк сиденья, полуодетые, накрытые его пальто.

— Мы только что занимались сексом в машине, — говорю я. — Мне двадцать восемь лет. Я вообще-то партнёр в архитектурном бюро.

— Я владелец холдинга, — говорит он серьёзно, глядя в потолок салона. — В одиннадцати странах.

— Позорище.

— Абсолютное.

И мы смеёмся. Оба. Тихо, потом громче, до слёз, над всем сразу: над мокрым плащом на полу машины, над водителем, который деликатно кружит по набережным, над собой, над двумя взрослыми людьми, один из которых потерял сумму с непомещающимися в голове нулями, а другая публично назвала его проект безвкусицей, и вот они лежат на заднем сиденье, растрёпанные и счастливые, и не могут остановить смех.

— Илия, — говорю я, отсмеявшись.

— Что? — говорит он.

Просто отвечает «что», и я приподнимаюсь на локте, смотрю на него, на его лицо, спокойное и открытое, и наклоняюсь, и шепчу ему на ухо, тихо, как будто это наш секрет, и нас могут услышать.

— Я тебя люблю.

Он закрывает глаза. Его руки на моей спине сжимаются, медленно и осторожно, будто я могу разбиться, и дождь стучит по крыше машины, и город за запотевшими стёклами расплывается в мокрые пятна света.