Страница 34 из 54
Глава 7. Вика: Почти
Снова платье. Изумрудное, в пол, с открытой спиной, из тех, что надевают один раз и помнят всю жизнь, и стилист привезла его утром с пометкой «вечерний приём, галерея, без вариантов», и я стояла перед зеркалом и смотрела на собственное отражение, и отражение смотрело на меня с выражением, которое я не сразу распознала как растерянность. Ткань ложится по телу так, будто её шили на мне, а не подбирали по размерам, и спина открыта до поясницы, и я думаю о том, что он видел мою спину в тот вечер, а теперь увидит при свете, в зале, среди людей, и это будет выглядеть так, будто я разрешила, будто выставила напоказ, будто сказала «смотри».
Я надеваю платье, потому что мой жакет не пройдёт дресс-код галерейного приёма.
Он ждёт в прихожей, и в чёрном костюме, который сидит на нём так, что хочется проверить, вшита ли ткань прямо в его кожу, он выглядит не просто хорошо, а оскорбительно, вызывающе, невозможно. Платиновые волосы убраны назад, графитовые ресницы бросают тень на скулы, и я замечаю, что он надел запонки с тёмно-зелёными камнями, под цвет моего платья, и эта деталь, мелкая, ювелирная, не предназначена для чужих глаз.
Он смотрит на меня. На платье, на спину, и его лицо не меняется, ни одна мышца, ни один нерв, и он говорит «едем» и открывает дверь, и я выхожу, и его ладонь ложится мне на обнажённую поясницу, и ладонь горячая, и мне хочется остановиться, замереть, запомнить этого мужчину на своем теле.
От этого я так на себя злюсь, что скрипят зубы.
Галерея. Белые стены, высокие потолки, современное искусство, которое я люблю, и шампанское, которое я не люблю, но беру, потому что мне нужно чем-то занять руки. Борх ведёт меня через зал, представляет людям, и я улыбаюсь, и говорю правильные вещи, и его рука на моей пояснице, и всё идёт по сценарию, пока я не замечаю её.
Высокая, медовые волосы, платье цвета пудры, и она идёт к нам через зал с такой уверенностью, что на секунду я забываю о том, что нужно контролировать мышцы лица, и мой рот приоткрывается. Она подходит к Борху и целует его в щёку, и её рука задерживается на его плече на секунду дольше, чем допускает приветствие, и она шепчет ему что-то на ухо, наклонившись так близко, что её волосы касаются его воротника, и он не отстраняется. Стоит, слушает, и его лицо вежливое и пустое, и он не отстраняется, и мне всё равно, мне совершенно, абсолютно, категорически всё равно, и то горячее ядовитое чувство, что поднимается из живота к горлу, это не ревность, это раздражение, потому что мы на публичном мероприятии и эта девушка, с которой у него наверняка был роман (или не был, а есть) вешается на него в метре от его законной, пусть и фиктивной, жены, и это непрофессионально.
Именно так. Непрофессионально. Не больше.
Женщина поворачивается ко мне и протягивает руку, и улыбка у неё красивая и пустая.
— Марина, — говорит она. — Мы с Илией давние друзья.
Я пожимаю её руку и улыбаюсь так, как научилась на отцовских приёмах: губами, скулами, всем лицом, кроме глаз, потому что глаза выдадут, и мне нельзя, чтобы эта женщина с медовыми волосами и платьем цвета пудры увидела в моих глазах хоть что-то, кроме вежливого безразличия. Борх стоит между нами, и его ладонь по-прежнему на моей пояснице, и я хочу сбросить её, и не могу, потому что мы на публике и пункт о физическом контакте не позволяет.
Марина не уходит. Она остаётся рядом, трогает его рукав, его плечо, смеётся от его слов, и Борх не поощряет и не пресекает, и его лицо вежливое и ровное, и мне не за что зацепиться, чтобы разозлиться по-настоящему, потому что формально он не делает ничего, он просто стоит и позволяет другой женщине к нему прикасаться.
Мне. Всё. Равно.
Я извиняюсь и отхожу к бару за вторым бокалом шампанского, которое не собираюсь пить, и у бара стоит мужчина, высокий, темноволосый, с загаром, который не купишь в солярии, и живыми карими глазами, и он поворачивается ко мне и говорит что-то по-итальянски, потом переключается на русский с мягким акцентом и извиняется за ошибку, и его улыбка открытая и тёплая, и в ней нет ни расчёта, ни контроля, ни подтекста, и я понимаю, что давно не видела такой улыбки, что привыкла к серым глазам, в которых всё взвешено и учтено, и забыла, что бывает иначе.
— Марко, — говорит он и протягивает руку. — Я архитектор, прилетел из Милана на выставку, и кажется, только что влюбился в это здание. Потолки просто невероятные.
Я смеюсь, потому что он прав, потолки здесь действительно хороши, и потому что он архитектор, и потому что он говорит о здании с интонацией, с которой другие мужчины говорят о женщинах, и мне это понятно и близко. Мы начинаем разговор, и разговор течёт легко, без усилий: он рассказывает о проекте в Милане, я рассказываю о бюро отца (в общих чертах, без долгов и контрактов), он спрашивает моё мнение о реконструкции московских промзон, и мнение у меня есть, и оно резкое, и он не морщится, а кивает и спорит, и спор не похож на поединок, а похож на разговор, и я смеюсь открыто, не контролируя громкость, не думая о том, как выгляжу и кто смотрит.
Кто смотрит, я замечаю краем глаза, минут через двадцать, когда Марко рассказывает о своей бабушке из Тосканы, которая проектировала винные погреба и считала Ле Корбюзье занудой, и я поворачиваю голову на секунду, случайно, и вижу Борха через весь зал.
Он побелел.
Это заметно даже на его коже, которая и так бледнее любого стандарта: побелели губы, побелели костяшки пальцев, которые сжимают ножку бокала с такой силой, что я удивляюсь, почему стекло ещё не лопнуло. Рядом с ним кто-то говорит, кажется, один из партнёров, пожилой мужчина в сером костюме, и Борх не слышит его, не видит, не реагирует. Он смотрит на меня. Только на меня, через двадцать метров зала, через головы, через официантов с подносами, и в его лице нет ледяной маски, нет вежливой пустоты, нет контроля. Там злость, голая и настоящая, и ещё что-то под злостью, что-то тёмное и голодное, и мне от этого взгляда становится жарко, будто изумрудное платье вдруг стало тесным и тяжёлым.
Я отворачиваюсь к Марко и продолжаю смеяться, и смех мой звучит чуть громче, чем нужно, и я это знаю, и мне стыдно, и я не останавливаюсь.
Машина домой. Перегородка между нами и водителем поднята, салон тёмный, и мы сидим по разные стороны заднего сиденья, и между нами полметра кожаной обивки, и молчание такое плотное, что, кажется, его можно взять в руки и разломить пополам. Я смотрю в окно, он смотрит в телефон (или делает вид), и город проплывает мимо жёлтыми пятнами фонарей, и я считаю перекрёстки до дома и прикидываю, сколько ещё минут мне нужно выдерживать эту тишину.