Босс Альбинос

Глава 6. Илия: Четыре раза

Камера в коридоре пишет в разрешении, которое позволяет различить текстуру ткани, и я об этом знаю, потому что сам выбирал систему наблюдения, сам утверждал углы обзора, сам проверял, что каждый метр общего пространства покрыт. Моя квартира, мои камеры, мои правила, и в этих правилах нет пункта, запрещающего мне сидеть в кабинете в два часа ночи и смотреть запись, сделанную двадцать минут назад.

Она берёт халат с кровати. Движение видно через дверной проём, который попадает в объектив коридорной камеры: её рука, тёмный рукав футболки, пальцы на сером шёлке. Подносит к лицу. Закрывает глаза. Я вижу, как меняется линия её плеч, как расслабляется шея, как опускаются вниз напряжённые лопатки, и это длится секунду, может быть, две, но я нажимаю на перемотку и смотрю снова. Берёт, подносит, закрывает глаза. И ещё раз. И ещё.

Четыре раза.

На четвёртом я останавливаю запись на кадре, где её лицо наполовину скрыто шёлком, и глаза закрыты, и ресницы лежат на скулах, и выражение лица у неё открытое, размягчённое, спокойное. Она вдыхает мой запах и ей хорошо. Ей от меня хорошо, и она не знает, что я это вижу, и я не должен это видеть, и я смотрю четвёртый раз.

Закрываю запись. Откидываюсь в кресле и смотрю в потолок, и потолок не даёт ответа на вопрос, который я не готов себе задать, поэтому я задаю себе другой, попроще: зачем ты дал ей свой халат, Борх? Контракт не предусматривает подарков, не предусматривает записок, не предусматривает одинаковых правил игры. Контракт предусматривает год совместного проживания, публичные мероприятия и раздельные спальни, и халат не входит ни в один пункт, и я положил его на её кровать, потому что... потому что она приходит ко мне домой в мокром жакете, и не вызывает такси, и читает контракт два часа, и грызёт ручки, и не оборачивается, когда чувствует мой взгляд на своей спине.

Я встаю и иду на кухню, потому что мне нужна вода или воздух или что-нибудь, что вытеснит из моей грудной клетки ощущение, которое я отказываюсь классифицировать.

Кухня в три часа ночи: выключенный верхний свет, только подсветка под шкафами, бледная и голубоватая. Она сидит на полу, у холодильника, спиной к нижним шкафам, в моём халате, колени подтянуты к груди, телефон лежит экраном вниз на плитке рядом с её бедром. Она плачет. Тихо, зло, кусая нижнюю губу, чтобы не издать ни звука, и слёзы текут, и она не вытирает их, а давит ладонями глаза, вжимая пальцы в веки, и дышит рвано, короткими толчками, как человек, которому не хватает воздуха.

Она плачет, судя по всему, после разговора с отцом, на полу моей кухни, в моём халате, и я стою в дверном проёме, и она меня не видит, потому что её глаза закрыты ладонями.

Я хочу сесть рядом. Мышцы уже готовы, уже послали сигнал коленям: согнуться, опуститься, оказаться на одном уровне. Я не помню, когда в последний раз сидел на полу. На коленях. Может быть, в приюте, на кафеле ванной комнаты, после того как меня в очередной раз избили, потому что простого «крыса» показалось недостаточно.

Ухожу.

Утром я общаюсь с ней через ассистента: расписание на день, время выезда, изменения в графике. Она появляется на завтраке, и круги под глазами темнее вчерашних, и халат она сменила на свою футболку, и волосы собраны в пучок, и я смотрю в планшет и не поднимаю глаз, потому что если подниму, то увижу её лицо после ночных слёз и мне придётся что-то с этим сделать, а я не знаю что.

Вечером я вызываю Марину.

Марина красивая, длинноногая, с медовыми волосами и привычкой смеяться моим остротам так, будто я самый умный человек из всех, кого она знает. Мы были вместе четыре месяца, потом она стала оставлять вещи в моей ванной, и я вернул вещи курьером, и мы расстались без драм, потому что Марина умная и понимала правила с самого начала, но решила, что игра стоит свеч. Просчиталась.

Она приезжает через сорок минут, в платье, под которым нет ничего, и пахнет жасмином и ванилью, потому что знает, что я люблю это сочетание, и садится в кресло в моей спальне и скрещивает ноги с той медлительностью, которая раньше работала на меня безотказно.

Я смотрю на красивую голую женщину передо мной, в моей спальне. Марина сняла платье одним движением, как и всегда, и ждёт, уверенная в себе, привыкшая к тому, что её тело вызывает определённую реакцию, и я смотрю, и тоже жду.

Ничего.

Пусто. Чисто. Тело, которое я знаю наизусть, которое раньше вызывало ровный, надёжный, контролируемый отклик, сейчас вызывает в моей голове только одно сравнение, и я ненавижу себя за это сравнение, потому что оно несправедливо и по отношению к Марине, и по отношению ко мне, и по отношению к женщине за стеной, которая ничего не подозревает.

— Тебе вызвать машину? — говорю я, и Марина смотрит на меня долгую секунду, и в её глазах не обида, а удивление.

— Борх, — говорит она, поднимая платье с пола. — Ты в порядке?

— Машина будет через десять минут.

Она уходит. Я стою у стены, разделяющей мою спальню и ванную гостевой комнаты, и за этой стеной шумит вода, потому что Виктория принимает душ, и звук воды глухой, приглушённый бетоном и плиткой, но я его слышу, и это единственный звук, который мне сейчас нужен.

Прижимаюсь лбом к стене и закрываю глаза.

Проблема.