Страница 32 из 54
Глава 5. Вика: Халат
За завтраком он невозмутим. Костюм, запонки, идеально зачёсанные волосы, графитовые брови и ресницы в безупречном состоянии, и ни одной тени на лице, ни одного намёка на то, что вчера ночью он стоял в коридоре и смотрел, как я раздеваюсь, через приоткрытую дверь, которую я забыла закрыть, или не забыла, и этот вопрос я задам себе позже, когда буду одна и смогу позволить себе честность.
Он сидит за столом, который накрыт так, будто кто-то выравнивал каждый прибор по линейке (и я подозреваю, что кто-то действительно выравнивал), и пьёт кофе, и читает что-то в планшете, и на меня смотрит ровно столько, сколько требуют правила вежливости.
— Как спалось? — спрашивает он, не поднимая глаз.
Я хочу швырнуть в него кофейник. Фарфоровый, белый, с тонкой серебряной полоской по ободку, весом примерно в полтора килограмма, и я прикидываю траекторию и понимаю, что с моего конца стола не дотянусь, разве что встать и подойти ближе, но тогда потеряется эффект. Вместо этого делаю глоток кофе, обжигаюсь и ставлю чашку слишком резко, так что по блюдцу расплёскивается коричневая лужица, которая наверняка стоит рублей триста за миллилитр, если считать его кенийское зерно стокгольмской обжарки.
— Прекрасно, — говорю я.
Он не комментирует. Не поднимает глаз. Не улыбается. Не делает ничего, и это невыносимо, потому что мне не от чего оттолкнуться, нечего разгромить, не к чему прицепиться. Человек, который стоял в темноте коридора и смотрел на мою спину так, что у меня горела кожа даже там, где он не видел, сидит передо мной и спрашивает, как мне спалось, тоном менеджера на ресепшене.
Первая неделя проходит так, как проходят, вероятно, первые дни в очень дорогом плену.
Стилист приезжает на второй день. Женщина моего возраста, тонкая, нервная, с профессиональной улыбкой, которую я распознаю как оплаченную, и с тремя рейлами одежды, которую кто-то (Борх) заранее отобрал и утвердил. Платья, костюмы, вечерние туфли, сумки, всё в холодной палитре, всё безупречного качества, всё подобранное с пониманием моих пропорций, которые он каким-то образом знает, хотя я не давала ему своих размеров (и думать о том, как именно он их определил, я отказываюсь). Расписание мероприятий приходит на мою электронную почту к вечеру того же дня: деловые ужины, благотворительные вечера, приём в посольстве, два корпоративных банкета, и рядом с каждым пунктом пометка о дресс-коде и времени, когда водитель заедет за мной.
Я саботирую на третий день.
Приём у партнёров, полуформальный, коктейльный. Стилист оставила для меня тёмно-синее платье с открытыми плечами, которое висит на двери моей комнаты, как приговор. Я надеваю свой жакет. К жакету чёрные брюки (свои), туфли (свои, каблук ниже, чем он предпочёл бы, и мне плевать) и серьги, которые подарила мама, когда мне было восемнадцать: маленькие, серебряные, с зелёными камушками, ненастоящими, разумеется, но очень красивыми.
Он выходит в прихожую, видит меня и останавливается. Взгляд идёт от серёг к жакету, от жакета к туфлям, обратно к лицу, и я жду реакции, жду холода, замечания, приказа переодеться, потому что приказывать он умеет и любит, и я готова к бою. Он молчит три секунды, потом одним движением достаёт из внутреннего кармана пиджака платок, тёмно-синий (в цвет платья, которое я не надела) и заменяет его другим, чёрным, который извлекает из ящика в прихожей, и теперь его нагрудный платок подходит к моему жакету, а не к брошенному на двери платью. Подстроился под меня за три секунды и не сказал ни слова.
На приёме я безупречна. Улыбаюсь, говорю правильные вещи, держу его под руку ровно так, как написано в негласных правилах, которые я выучила за два дня, и мне не нужен его стилист и его дресс-код, чтобы выглядеть и вести себя так, как требует ситуация. Я дочь архитектора, я выросла на деловых приёмах, я умею носить вещи с осанкой, которой не научит ни один стилист. Борх рядом, и его ладонь лежит на моей пояснице (контрактное прикосновение, пункт 4.2, физический контакт на публичных мероприятиях), и от этой ладони мне тепло, и я злюсь на то, что мне тепло, потому что тепло не входило в условия сделки.
В машине на обратном пути я снимаю серьги и кладу в карман, и молчание между нами густое, физически ощутимое, как его парфюм, и я не выдерживаю первая, потому что молчать рядом с ним значит думать о нём, а думать о нём я себе запрещаю.
— Твоё окружение, — говорю я, глядя в окно. — Они все так смотрят на тебя? Как на икону в окладе?
— А как на меня смотришь ты?
Я поворачиваюсь. Его лицо в полутьме салона, подсвеченное проплывающими фонарями: полоса света по скуле, тень в углублении под нижней губой, серые глаза, в которых мелькают и гаснут отражения уличных огней. Он спрашивает без улыбки, без иронии, и вопрос такой прямой, что я не нахожу ответа и отворачиваюсь к окну.
Он не настаивает. Машина везёт нас домой.
Дома после душа я выхожу в комнату и замираю.
На кровати халат. Шёлковый, тёмно-серый, того же оттенка, что и его. Рядом с халатом записка на плотной бумаге его фирменного цвета, и почерк тот же, мелкий, острый: «Одинаковые правила игры».
Я стою над кроватью и смотрю на халат, и руки опускаются вдоль тела, и внутри поднимается нечто, для чего у меня нет подходящей злости, потому что это не наглость (наглость я умею отражать) и не подкуп (подкуп я умею отвергать) и не забота (заботу я умею игнорировать). Это приглашение. Он говорит: ты живёшь в моём доме, носишь мои тапки, пьёшь мой кофе и отказываешься от моих платьев, и ты имеешь право, но халат — это не платье. Халат — не для публики. Халат — это для тебя, одной, ночью, за закрытой дверью, и никто не увидит, и никто не узнает, и тебе не нужно никому ничего доказывать в три часа ночи, когда ты не можешь уснуть и ходишь по комнате.
Я беру халат. Ткань невесомая и скользкая, и я подношу её к лицу, потому что мне нужно знать, мне необходимо проверить, я не могу не проверить, и да: сандал. Тёплый, сухой, его запах, впитавшийся в шёлк, и я закрываю глаза и вдыхаю.
Я стою с лицом, зарытым в чужой шёлк, и дышу чужим запахом, и мне стыдно, и мне хорошо, и эти два ощущения не мешают друг другу, а существуют одновременно, как его парфюм, в котором сандал поверх золота.
Я надеваю халат. Шёлк ложится на плечи, на руки, на спину, и он мне велик, рукава длиннее на ладонь, подол ниже колен, и я заворачиваюсь в него, и сажусь на край кровати, и мне хорошо.