Страница 16 из 54
Ноги работают, позвоночник работает, руки лежат на подлокотниках, мышцы в порядке, и я не могу встать, потому что если встану, то пойду за ней, а если пойду за ней, то окажусь у её двери, а если окажусь у её двери, то не знаю, что скажу, и это незнание парализует меня надёжнее любого паралича, потому что я всегда знаю, что скажу, я просчитываю разговоры на три хода вперёд, а сейчас в моей голове пусто, и эта пустота не от потери, а от избытка, от того, что внутри слишком много всего.
Через, может быть, минуту, или двадцать, я поднимаюсь и иду в ванную. Зеркало, свет, моё лицо. Правый глаз. Ресницы слиплись мокрыми стрелками, белок в красных прожилках, и на коже под нижним веком высохшая солёная дорожка, как улика, как отпечаток, как доказательство того, что я плакал, хотя я не плакал, у меня просто намокли ресницы, это физиологическая реакция на давление в носовых пазухах, и это не слёзы, и я не буду называть это слезами.
Я открываю воду и умываюсь, холодной, дважды, ладонями, которые не слушаются. Привычный вечерний ритуал: смыть день, посмотреть в зеркало, собрать лицо к завтрашнему утру, и под дневным слоем безупречности другой слой, тоже выстроенный, тоже контролируемый, и под ним ещё один, и где-то на самом дне мальчик с белыми ресницами и красноватыми глазами, которого звали крысой. Но сегодня вода не помогает. Я поднимаю голову, с подбородка капает, и человек в зеркале смотрит на меня сквозь мокрую графитовую рамку, которая не смывается, которую я вбил в собственную кожу, чтобы никогда больше не видеть того бледного мальчика, и мальчик всё равно смотрит, изнутри, сквозь пигмент, и человек в зеркале выглядит так, будто его разобрали на части и не успели собрать обратно.
Я выключаю воду и выхожу из ванной, не вытерев лицо.
Ночью я прихожу к её двери. Босиком по паркету, без халата, в футболке и домашних брюках, без запонок и парфюма и всего остального, что составляет конструкцию, внутри которой я прячусь от мира. Я стучу, и стук получается тихий, неуверенный, и мне стыдно за этот стук, потому что я не стучу тихо и неуверенно, я стучу так, как вхожу в любое помещение, с правом и властью, а сейчас мои костяшки едва касаются дерева, и стук можно не услышать, и часть меня надеется, что она не услышит.
Она открывает. В моём халате, сером, шёлковом, который ей велик, и рукава свисают ниже кистей, и она стоит в дверях, и её лицо заспанное и настороженное, и она молчит, и ждёт.
Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.
То, что мне нужно сказать, не имеет формы. Оно бесформенное и горячее, и давит изнутри на горло и на грудную клетку, и я не могу его вытолкнуть, потому что всю жизнь учился толкать наружу только то, что заранее оформлено и отполировано, а это, то, что я хочу ей сказать, похоже на горсть земли, сырой и бесформенной, которую я протягиваю на ладонях и не знаю, возьмёт ли она.
— Побудь рядом, — говорю я, и голос мой не звучит как мой, он тише, глуше, с той хрипотцой, которая появляется, когда долго молчишь и первое слово даётся горлу с усилием. — Просто рядом. Можешь не говорить.
Она смотрит на меня долго, и в её глазах проходит борьба, или решение, или всё сразу, я не успеваю прочитать.
— Заходи, — говорит она и отступает в сторону.
В комнате темно, только лунный свет через незашторенное окно, голубоватый и холодный. Она садится на свою сторону кровати, я ложусь на другую, поверх одеяла, и между нами расстояние, которое я не измеряю, но чувствую каждым сантиметром кожи.
— Я не буду спрашивать про ванную, — говорит она в темноту.
— Спасибо.
— Но однажды ты расскажешь сам.
Я смотрю в потолок. Она не видит моего лица, и от этого отвечать легче.
— Возможно.
— Расскажешь, — говорит она с той спокойной уверенностью, с которой утверждают проектные решения.
Десять сантиметров между нами, может быть пятнадцать или двадцать: достаточно, чтобы не касаться, и недостаточно, чтобы не чувствовать тепло другого тела. Мы лежим рядом, на спине, и потолок над нами белый и пустой, и я слушаю её дыхание, ровное, чуть учащённое, и мне не нужно поворачивать голову, чтобы знать, что она тоже не спит, потому что дыхание спящего человека звучит иначе.
Её пальцы находят мою ладонь. В темноте, без слов, без предупреждения: просто касание кончиков пальцев, лёгкое и осторожное, и потом её ладонь скользит по моей, и пальцы проходят между моими, и переплетаются, и она сжимает.
Я сжимаю в ответ.
— Ты дрожишь, — говорит она тихо.
— В комнате прохладно.
— Илия.
Пауза. Её большой палец проходит по моим костяшкам, туда и обратно, медленно.
— Да, — говорю я. — Дрожу.
Она не комментирует, не утешает, не сжимает руку сильнее, и за это я благодарен ей так, как не был благодарен никому: она просто оставляет всё как есть, мою дрожь, свою ладонь, темноту, и её ладонь маленькая и тёплая, и я чувствую каждый её палец, и косточки, и мягкую кожу на внутренней стороне запястья, и пульс, и он ровный, спокойный, совсем не похожий на бешеный стук, который я считал, когда прижимал большой палец к её шее в коридоре. Мы лежим рядом и держимся за руки, как дети, как двое, которые не умеют говорить о том, что с ними происходит, и нашли единственный язык, не требующий слов.
Я засыпаю. Не сразу, не быстро, а постепенно, и каждый слой забирает одно напряжение: первый снимает мышцы шеи, второй расслабляет плечи, третий отпускает челюсть, которую я стискиваю с восьми лет, и на четвёртом слое я засыпаю, и мои пальцы не разжимаются, хотя я уже ничего не решаю.
Впервые за годы без таблеток.
Она лежит рядом, и я знаю, что она не спит, хотя уже не могу это проверить, потому что сон забирает меня, тёплый и безопасный, и последнее, что я чувствую, это её большой палец, который медленно, едва ощутимо поглаживает мою ладонь, и это движение, маленькое, как вышивка на манжете халата, видимая только тому, кто поднесёт ткань к глазам, провожает меня в сон, и мне не снится ничего, впервые за столько лет, что я сбился со счёта, и я ещё не знаю, что утром разрушу всё это первой же фразой.
Глава 13. Вика: Двенадцать шагов
Просыпаюсь от тепла. Чужого. Его рука поперёк моего живота, тяжёлая и расслабленная, и его лицо в моих волосах, и дыхание на шее, мерное, глубокое, и всё его тело вдоль моей спины, от коленей, которые согнуты под моими, до груди, которая поднимается и опускается за моей лопаткой. Во сне он подвинулся ко мне, или я к нему, или мы оба, и десять сантиметров, которые мы честно положили между собой ночью, исчезли, растворились, и теперь между нами нет ничего, кроме ткани его футболки и шёлка моего халата.