Страница 17 из 54
Я не двигаюсь и не дышу громче, лежу и смотрю на его руку, на длинные пальцы, расслабленные и чуть согнутые на моём животе поверх шёлка, и на запястье с голубоватой веной, и на предплечье, бледное, с едва заметным пушком, который на свету кажется серебряным. Его бледная рука без часов, без запонок, без всего, что он надевает утром, когда собирает себя по частям. Обычная голая рука спящего человека.
Я поворачиваю голову, медленно, по миллиметру, чтобы не разбудить, и вижу его лицо.
Во сне он другой. Ни укладки, ни собранности, и графитовое обрамление глаз на расслабленном лице выглядит мягче, приглушённее, будто убавили контрастность. Ресницы длинные и загнутые, и видно, что на кончиках они свои, светлые, почти прозрачные, и это делает его лицо моложе и беззащитнее. Линия рта расслаблена, губы чуть приоткрыты, и между бровями, там, куда я вчера прижалась губами, кожа гладкая и ровная. Настоящий: не безупречный и не выстроенный, а просто спящий мужчина с бледными ресницами и тёплым дыханием, и мне хочется дотронуться до его лица ещё раз, но я не решаюсь, потому что в прошлый раз я дотронулась в полусне и могла списать на бессознательность, а сейчас я в полном сознании и списывать не на что.
Он просыпается рывком. Тело напрягается, рука на моём животе сжимается, дыхание обрывается, и я чувствую, как он осознаёт: где он, с кем, в какой позе, как близко. Секунда, полторы, и маска возвращается с той пугающей скоростью, с которой он умеет закрываться: мышцы лица отвердевают, глаза, которые секунду назад были сонными и тёплыми, становятся серыми и ровными, и он убирает руку с моего живота и отодвигается, и между нами снова пространство, и в этом пространстве холод, который не имеет отношения к температуре в комнате.
Он садится на край кровати, спиной ко мне, и молчит. Потом встаёт, и его голос, когда он наконец говорит, ровный и сухой, будто зачитывает пункт контракта:
— Это ничего не меняет.
— Конечно, — говорю я потолку, и мой голос выходит ровным, гладким, отполированным. — У нас же контракт.
Он замирает у двери. На долю секунды, я слышу это по тому, как обрывается его шаг, и жду, и он ничего не отвечает, и дверь закрывается с мягким щелчком.
Я лежу и смотрю в потолок, и всё, что приоткрылось во мне ночью, когда наши пальцы переплелись в темноте, захлопывается обратно с лязгом, который я, кажется, слышу физически. Он прав. Ничего не меняет. Мы по-прежнему связаны контрактом, и он по-прежнему владеет долгами моего отца, и я по-прежнему здесь не по своей воле, вернее, по своей, но вынужденной, и ночь, проведённая рядом, рука на животе, дыхание в волосах, всё это не меняет архитектуру нашей ситуации, только делает её невыносимее.
День проходит в ледяной вежливости, которая хуже любой ссоры, потому что в ссоре есть энергия и контакт, а в вежливости только дистанция. Он общается через ассистента. Я работаю за компьютером в гостевой комнате, и экран расплывается, и я перечитываю один абзац сметы шестой раз, и в голове не цифры, а его мягкое лицо во сне, и его голос утром, сухой и закрытый, и пропасть, в которую я не хочу падать, но уже падаю.
Вечером мероприятие, благотворительный аукцион в пользу чужого фонда (публичного, с фотографами и знаменитостями), и я играю роль. Улыбаюсь, стою рядом, держу его под руку, и мы выглядим, вероятно, идеально, пара с обложки.
— Улыбайся, — говорит он, не разжимая губ, когда нас снимает фотограф светской хроники.
— Я улыбаюсь.
— Ты скалишься.
— Это моя улыбка для благотворительности.
Вспышка. Его пальцы накрывают мои на сгибе его локтя, и со стороны это выглядит нежностью, а на ощупь это проверка: здесь ли я, не сбежала ли, и никто в зале не знает, что утром он встал с моей кровати отстраненный, будто прошлого вечера не было, и что я лежала и смотрела в потолок, и соглашалась, и врала себе.
Через зал он ловит мой взгляд. Я стою у бара с бокалом воды и разговариваю с женой одного из его партнёров, милой женщиной, которая рассказывает о ремонте загородного дома с энтузиазмом, достойным лучшего применения, и я киваю и улыбаюсь и краем глаза вижу, как он смотрит на меня от группы мужчин в костюмах. Я поворачиваюсь. Наши глаза встречаются.
В моём взгляде нет злости. Нет дерзости, нет иронии, нет вызова, нет ничего из того, к чему он привык, и я вижу, как он это считывает, как его лицо меняется на долю секунды, потому что вместо привычного он находит ровное, спокойное, выученное равнодушие. Не холод, не стену, а именно равнодушие, ту форму дистанции, которую невозможно пробить, потому что за ней ничего нет, или кажется, что ничего нет, и он это чувствует, я вижу по тому, как дрогнул уголок его рта и как его пальцы на бокале сжались чуть крепче.
Возвращаемся поздно. В машине молчание, привычное, и я не нарушаю его, и он не нарушает, и город за окном проплывает мимо. Квартира, прихожая, свет, и я снимаю туфли и иду к своей комнате, и мне осталось пройти полкоридора, когда он произносит:
— Вика.
Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь сразу, потому что мне нужна секунда, чтобы понять: он назвал меня коротким именем. Впервые. Не «Виктория», подчёркнутое и официальное, не фамилия, не безличное обращение через ассистента, а «Вика», как я просила с самого начала, как я морщилась каждый раз, как я настаивала, и он не реагировал, и не реагировал, и не реагировал, и сейчас произнёс, тихо и коротко, в пустом коридоре.
Я оборачиваюсь.
Он стоит в другом конце коридора, у входной двери, всё ещё в пальто, и его лицо в полутьме, и я не вижу его глаз, только контур, платиновые волосы, бледное пятно лица и тёмный силуэт пальто.
— Я соврал утром, — говорит он.
— В чём именно? — Голос у меня спокойнее, чем внутри. — Ты утром был немногословен. Целых четыре слова.
— Все четыре — враньё. — Он делает вдох, и я слышу этот вдох через весь коридор. — Всё меняет. Всё уже изменилось, и я не знаю, что с этим делать, и мне от этого паршиво, и это не твоя проблема, но я не могу тебе врать.
— И что ты предлагаешь?
— Не знаю. — Пауза, и в ней он коротко и невесело усмехается, я слышу это по дыханию. — Впервые в жизни не знаю.
Коридор между нами длинный и тёмный, и я на одном конце, и он на другом, двенадцать шагов, может быть тринадцать, если идти медленно, если каждый шаг ставить аккуратно, осознанно.
Я делаю первый.