Босс Альбинос

Она лёгкая, и её тело во сне податливое, расслабленное, без той жёсткости, которую она носит как второй скелет в бодрствовании. Её голова перекатывается с моего плеча в углубление между шеей и ключицей, и она утыкается носом мне в шею, и её дыхание на моей коже, тёплое, ровное, и я несу её через прихожую и по коридору, и каждый мой шаг осторожнее предыдущего, потому что я не хочу, чтобы она проснулась, не хочу, чтобы этот момент закончился, и это признание я делаю себе впервые и немедленно хочу забрать обратно.

Её спальня, кровать, одеяло. Я наклоняюсь, чтобы положить её, и её пальцы, которые всё это время лежали на моём вороте, сжимаются. Не отпускает. Я пытаюсь разжать, осторожно, одной рукой, и её хватка крепче, чем должна быть у спящего человека, и мне приходится наклониться ниже, ближе, и моё лицо оказывается прямо над её, и я вижу её закрытые глаза, и тёмные ресницы на бледных скулах, и губы, которые во сне мягче и полнее, чем днём, когда она сжимает их от злости или иронии.

Она открывает глаза.

Зелёно-карие, сонные, затуманенные, и она смотрит на меня снизу вверх, и в её взгляде нет ни испуга, ни настороженности, ни колкости, только тепло, мутное и безоружное, с которым смотрят на человека, которому доверяют настолько, чтобы уснуть у него на плече. Её пальцы по-прежнему на моём вороте, и она не разжимает, и я не отстраняюсь, и мы замираем в этой позе, нелепой и невыносимой: она на кровати, я над ней, наклонившийся, с руками по обе стороны от её головы, и между нашими лицами расстояние, которое уже однажды не было преодолено.

Она не произносит моё имя. Не произносит ничего. Просто смотрит, и в этом взгляде всё, что она видела на Бауманской, и всё, что она поняла, и мне от этого понимания хочется встать и уйти и закрыть дверь и не возвращаться, но её пальцы крепко держатся за мой ворот.

Глава 11. Вика: Лоб

Его лицо прямо над моим, и я ещё в полусне, в том вязком пограничном состоянии, где рука поднимается сама, и пальцы касаются его скулы. Провожу по ней медленно, невесомо, от виска к углу челюсти, и под подушечками пальцев его кожа прохладная и гладкая, и я чувствую, как он замирает, всем телом, и тепло его дыхания на моём лице. Он не отстраняется. Не перехватывает мою руку. Стоит надо мной, опершись ладонями о матрас, и позволяет мне трогать своё лицо, и в этом разрешении, молчаливом, непроизвольном, больше близости, чем было в коридоре, когда он прижимал меня к стене всем телом.

Сон уходит рывком, как вода в открытый слив, и я просыпаюсь, и понимаю, что моя рука лежит на его скуле, а мои пальцы в миллиметре от его рта, и я отдёргиваю руку и откидываюсь на подушку, и между нами мгновенно возникает дистанция, холодная и необходимая, и в ладони остаётся жжение, будто его кожа обожгла мне пальцы.

Он выпрямляется. Лицо закрывается. Серые глаза, графитовые ресницы, сжатые губы, ни тени того, что было секунду назад, когда он стоял надо мной и позволял себя трогать. Он разворачивается и выходит, и дверь за ним не хлопает, а закрывается с мягким щелчком.

Я лежу в темноте своей комнаты, в его квартире, на постельном белье, которое пахнет лавандой и немного сандалом, потому что всё в этом доме пахнет им, и смотрю на свою правую руку, и пальцы, которые только что лежали на его скуле, чуть подрагивают, и я прижимаю их к губам, и они холодные, потому что его кожа была прохладной, и я путаюсь в ощущениях, потому что всё случилось слишком быстро и одновременно слишком медленно, и мне нужно встать, и умыться, и перестать думать о том, что я дотронулась первая, сама, без провокации, без его руки на моей шее, просто подняла руку и провела пальцами по его лицу, потому что хотела.

Утром на моей тумбочке появляется книга. Альвар Аалто, монография, которую я искала полгода и не нашла в продаже, и закладка лежит на главе о библиотеке в Выборге. Я приношу её на кухню и кладу на стол рядом с его планшетом.

— Откуда?

— Стокгольм, — говорит он, не поднимая глаз. — Антикварный на Дроттнинггатан.

— Я не про магазин. Откуда ты знаешь, что я её искала?

— Ты сказала на ужине. Вольфгангу.

— Я сказала об этом вскользь.

— Этого достаточно.

Он пролистывает страницу на планшете, и разговор окончен, и я стою посреди кухни с монографией в руках и не знаю, куда деть благодарность, потому что благодарность не входила в мои планы. Кофе на столе уже приготовлен: миндальное молоко, без сахара, при температуре, которая не обжигает. Я не просила миндальное молоко и не рассказывала о нём, я пью его дома, в своей квартире, куда он не заходил, и оба способа, которыми он мог это узнать, означают, что он интересовался моим бытом, специально, намеренно, с тем методичным вниманием, с которым проектирует свои здания.

Он следит и запоминает, встраивает меня в архитектуру своей жизни по одному элементу за раз, и делает это молча, без объяснений, и каждый маленький жест, каждая деталь ложится на предыдущую, как кирпич кладки, и я не знаю, что он строит, но знаю, что оно растёт.

Вечером я стучу в дверь его кабинета. Он открывает не сразу, и когда открывает, на его лице профессиональная вежливость, маска для ассистентов и обслуживающего персонала, и он начинает перенастраивать её, когда видит, что это я, но не успевает, и я ловлю этот зазор между масками, эту долю секунды, когда его лицо открыто и в нём вопрос, чистый и простой: зачем ты пришла.

— Расскажи мне про Стаса, — говорю я и сажусь в кресло напротив его стола, не дожидаясь приглашения, потому что ждать приглашения значит признать, что это его территория, а я пришла не как гостья.

Он обходит стол, садится, откидывается в кресле и скрещивает руки на груди (защитный жест, я знаю, я читала об этом, но у него он выглядит не защитным, а царственным, и меня это бесит).

— Что ты хочешь знать?

— Всё, что покажешь.

— Стас. Двадцать один год. МАрхИ, третий курс. Талантлив.

— Это я видела через стекло. Я спрашиваю не анкету.

Пауза. Он смотрит на меня, взвешивая, и я выдерживаю его взгляд и не заполняю тишину, потому что тишина сейчас работает на меня.

— Он из моего детского дома, — говорит он наконец, и каждое слово выходит из него, как деталь, вынутая из механизма под рёбрами: точная и отданная с неохотой. — Другое поколение, но те же... — он ищет слово и выбирает самое сухое из возможных, — условия.

— Его тоже называли плохими словами?

Его челюсть каменеет. Секунда, вторая.

— Вампиром. У него светобоязнь, он носит тёмные очки. Дети изобретательны.

— А тебя?

— Ты знаешь ответ. Ты была на Бауманской, а Зинаида Павловна не умеет молчать.