Страница 11 из 54
Я добираюсь губами до того места на её горле, где пульс сходит с ума, и останавливаюсь. Прижимаю рот к жилке и держу, и чувствую удары на своих губах. Звук, который она издаёт, тихий, на границе вздоха и стона, на той частоте, которую невозможно подделать и невозможно контролировать. Она сама не ожидала этого звука, я вижу, как дёрнулись её плечи, как напряглись скулы, будто она хотела удержать его и не смогла. Мне от этого звука скручивает внутренности, мне от него жарко и больно одновременно, и я теряю линию, которую сам себе провёл, и прижимаю её сильнее, бедром между её бёдер.
— Скажи.
Пауза. Долгая, на три или четыре удара её сердца под моими губами, и я считаю эти удары, и каждый из них отдаёт в мой рот, и в мою грудную клетку, и ниже, и я теряю счёт, потому что её пальцы на моей рубашке сжимаются ещё крепче и тянут вниз.
— Илия, — выдыхает она наконец, и от звука собственного имени её голосом я теряю контроль. Правильно, впервые, и моё имя в её голосе звучит иначе, не так, как его произносят другие, не так, как произносил я сам, когда учился выговаривать его с достоинством вместо стыда. Она произносит его так, будто оно вкусное, будто оно тёплое, будто это не то, что она может себе позволить.
— Хорошая девочка, — шепчу я, и мой голос не звучит как мой, он сорванный и хриплый, и слова выходят сами, без расчёта, и я вижу, как от них расширяются её зрачки, заливая радужку.
Меня накрывает.
Я отстраняюсь. Резко, рвано, с усилием, которое стоит мне больше, чем любое физическое действие в моей жизни. Шаг назад. Два. Между нами полметра воздуха, и воздух ледяной после того, как секунду назад между нами не было ничего, только наши тела, и я смотрю на неё, прижатую к стене, с растрёпанными волосами и припухшими губами, хотя я их не касался, не целовал, не трогал, и они всё равно припухли, тёмные и горячие, и глаза у неё огромные, и мне нужно уйти, потому что если я не уйду в следующие три секунды, я вернусь, и тогда не остановлюсь.
Я ухожу. Спальня, дверь, замок. Ладони в стену, лбом в стену, и дыхание не выравнивается, потому что на моих губах всё ещё её сердцебиение, а в ушах её голос, произносящий моё имя, и мой собственный голос, произнёсший «хорошая девочка» с интонацией, которой у меня никогда не было.
За стеной тишина.
Потом шаги. Лёгкие, босые по паркету, и они приближаются к моей двери, и я слышу каждый.
Шаги останавливаются. Она стоит по ту сторону, я стою по эту, и между нами дверь, два сантиметра дуба, и я прижимаю ладони к дереву и жду, хотя больше всего на свете мне хочется распахнуть дверь и окунуться в эти бездонные глаза снова.
Глава 9. Вика: Крыса
Утро начинается с его запонок. Зелёные, вчерашние, лежат на кухонной столешнице рядом с кофемашиной, и я останавливаюсь над ними с чашкой в руке: забыл? оставил? Он не забывает вещи, его квартира устроена так, что каждый предмет имеет своё место, и запонки живут в бархатной коробке в гардеробной, я видела, когда проходила мимо открытой двери. Он их оставил. Здесь, рядом с кофемашиной, где я увижу их утром первым делом, зелёные камни на белом мраморе, маленькое напоминание о том, что вчера он подобрал их под мой цвет, а сегодня снял и положил туда, где я пью кофе, и мне от этого жеста хочется одновременно рассмеяться и сесть на пол.
Он входит в кухню минут через пять, в полной броне: костюм (другой, угольно-серый), волосы, брови, ресницы, запах. Лицо спокойное, без единого следа вчерашней ночи, прижатых губ, сорванного дыхания, резкого шага назад. Садится за стол, берёт планшет. Завтрак уже накрыт домработницей, которая появляется и исчезает бесшумно, как привидение в фартуке.
— Как спалось? — спрашивает он, не поднимая глаз, и это уже ритуал, и вопрос значит не то, что значат слова.
Я беру чашку, делаю глоток, обжигаюсь. Вздрагиваю, ставлю чашку, и он, не глядя, двигает ко мне стакан с водой. Левой рукой, не отрываясь от экрана. Он не замечает, что сделал это. Я замечаю. И замечаю, что он не замечает, а это значит, что его тело уже выучило, где я сижу, и где мой кофе, и что я обжигаюсь каждое утро, и реагирует без участия головы, и от этого маленького бессознательного жеста мне становится труднее дышать, чем от вчерашнего коридора.
День проходит в ледяной вежливости. Он уезжает в офис, я работаю из дома, из гостевой комнаты, которую превратила в кабинет, потому что мне нужно пространство, где нет его запаха и его предметов, хотя в этой квартире таких пространств не существует. После обеда его ассистент присылает мне ссылку на статью о благотворительном фонде, аффилированном с холдингом Борха, с пометкой «для ознакомления перед завтрашним мероприятием». Фонд называется «Линия», поддерживает молодых архитекторов из детских домов, и звучит это именно так, как звучат благотворительные витрины крупных корпораций: красиво, правильно и удобно для налоговых вычетов.
Но я ловлю в статье одну деталь, мелкую, почти незаметную. Фонд «Линия» не публичный. У него нет сайта, нет рекламных материалов, нет ежегодных гала-ужинов с аукционами и знаменитостями. Он упоминается в одном абзаце внутри длинной статьи о холдинге, и автор пишет о нём вскользь, как о том, что существует, но не предназначено для посторонних глаз. Закрытый фонд, личный, без витрины.
Я звоню ассистенту и задаю вопрос, который, вероятно, не должна задавать. Ассистент мнётся, потом говорит, что Илия Дмитриевич лично курирует фонд и ездит туда сам, каждую неделю, в мастерскую на Бауманской, и что «госпоже Борх», вероятно, стоит обсудить это с Илией Дмитриевичем напрямую. Я морщусь от «госпожи Борх», благодарю и кладу трубку.
Через час я стою на Бауманской, перед кирпичным зданием бывшей фабрики, перестроенным в творческий кластер, и ищу нужную дверь. Мастерская на третьем этаже, большая, светлая, с высокими окнами и запахом бумаги, клея и кофе из дешёвой кофемашины, и я вижу его через стекло ещё с лестницы, не успев войти.
Борх сидит за длинным столом рядом с парнем лет двадцати, может быть двадцати одного, и парень этот делает моё дыхание тяжелее, потому что он похож на Борха так, как может быть похож не родственник, а отражение в кривом зеркале: белые волосы (ярче, чем у Борха, молочно-белые, без платинового отлива), бледная кожа, узкое лицо, и глаза, которые на свету из окна кажутся красноватыми, розовыми, как у лабораторной крысы, и слово приходит само, раньше, чем я успеваю его остановить, и мне немедленно становится стыдно, потому что я знаю, как оно звучит, и знаю, что этот парень наверняка слышал его столько раз, что перестал реагировать.