Страница 10 из 54
Это заметно даже на его коже, которая и так бледнее любого стандарта: побелели губы, побелели костяшки пальцев, которые сжимают ножку бокала с такой силой, что я удивляюсь, почему стекло ещё не лопнуло. Рядом с ним кто-то говорит, кажется, один из партнёров, пожилой мужчина в сером костюме, и Борх не слышит его, не видит, не реагирует. Он смотрит на меня. Только на меня, через двадцать метров зала, через головы, через официантов с подносами, и в его лице нет ледяной маски, нет вежливой пустоты, нет контроля. Там злость, голая и настоящая, и ещё что-то под злостью, что-то тёмное и голодное, и мне от этого взгляда становится жарко, будто изумрудное платье вдруг стало тесным и тяжёлым.
Я отворачиваюсь к Марко и продолжаю смеяться, и смех мой звучит чуть громче, чем нужно, и я это знаю, и мне стыдно, и я не останавливаюсь.
Машина домой. Перегородка между нами и водителем поднята, салон тёмный, и мы сидим по разные стороны заднего сиденья, и между нами полметра кожаной обивки, и молчание такое плотное, что, кажется, его можно взять в руки и разломить пополам. Я смотрю в окно, он смотрит в телефон (или делает вид), и город проплывает мимо жёлтыми пятнами фонарей, и я считаю перекрёстки до дома и прикидываю, сколько ещё минут мне нужно выдерживать эту тишину.
Квартира. Свет в прихожей включается автоматически, датчик движения, и я снимаю туфли и иду к своей комнате по паркету босыми ногами, и паркет холодный, и мне нужен душ и сон и чтобы этот вечер закончился, потому что мне нельзя думать о том, как выглядело его лицо через зал, мне нельзя, я запрещаю себе.
Его рука на моём запястье.
Я не слышала шагов, не слышала, как он подошёл, но его пальцы обхватывают моё запястье и дёргают, не больно, но резко, неожиданно, и моя спина ударяется о стену коридора, и его лицо в сантиметре от моего, и он тяжело дышит, я слышу и чувствую, тёплый воздух на моих губах.
— Ты моя жена, — говорит он, и голос тихий, хриплый, надломленный, совсем не похожий на голос, которым он произносит «Виктория» за завтраком. — Фиктивная, контрактная, какая угодно, но моя. И ты не будешь смеяться так для другого мужчины на моих глазах.
Его тело вдоль моего, от колен до груди, и он горячий, и я чувствую его бедро между моих бёдер, и его руку на стене рядом с моей головой, и моё сердце колотится так, что он точно чувствует, потому что его грудная клетка прижата к моей и расстояния нет, расстояние кончилось.
— Ты мне не муж, — говорю я, и голос мой срывается на последнем слове, потому что его лицо слишком близко, и его губы приоткрыты, и я вижу, как расширились зрачки, серая радужка почти исчезла за чёрным, и от этого у меня подгибаются колени, и я упираюсь ладонями в его грудь, чтобы удержать равновесие, и не отталкиваю, и он это чувствует.
— Скажи это ещё раз, — шепчет он, и его рука со стены перемещается на мою шею, и большой палец ложится на пульс, и я знаю, что он считает удары, потому что этот человек всё считает и всё контролирует, и мне хочется сломать его контроль, разнести его вдребезги, уничтожить так же, как он уничтожил мою способность дышать ровно.
Я наклоняюсь к его уху. Мои губы касаются мочки, и я чувствую, как по его телу проходит дрожь, всему телу, от плеч до бёдер, и это самая сладкая вещь, которую я видела в своей жизни, этот его секундный срыв, этот момент, когда контроль дал трещину. И я шепчу:
— Ты мне не муж, Илья.
Тихо, ласково, почти нежно. Его зрачки заливают радужку целиком, серого не остаётся, и рука с моей шеи сжимается чуть крепче, большой палец давит на пульс, и я чувствую собственное сердцебиение под его пальцем, выданное, как секрет, который нельзя забрать назад.
Он наклоняется так, что его губы оказываются над моими, и я чувствую его дыхание, рваное и горячее, и вижу его густые ресницы, и за ними глаза, в которых зрачок поглотил всё, и между нашими губами миллиметр воздуха, может быть, два, и этот миллиметр натянут, как проволока, и звенит, и если кто-то из нас двинется, проволока лопнет, и я не знаю, что будет после.
Он не целует.
Мы стоим в коридоре его квартиры, его рука на моей шее, его тело прижато к моему, и между нашими губами расстояние, чтобы преодолеть которое не потребуется и доли секунды.
Глава 8. Илия: Скажи
Её пульс под моим большим пальцем бьёт так часто, что отдельные удары сливаются в вибрацию, в ровный гул, который поднимается по моей руке, по предплечью, по плечу и заполняет грудную клетку.
Она прижата к стене, и её сердце колотится мне в рёбра. Губы приоткрыты. Нижняя чуть влажная, потому что она облизнула её, когда шептала мне это имя, и от точки, где её дыхание коснулось кожи, вниз по шее прошла волна, горячая и слепая, и я сжал пальцы на её горле не потому, что хотел причинить боль, а потому, что мне нужно было за что-то держаться.
Я не целую.
Мне нужно не целовать. Мне нужно, чтобы она понимала, кто здесь ведёт, кто решает, когда и как, и поцелуй сейчас означал бы, что я сломался, что она меня доломала, и она будет знать это, и использует снова, и я не могу ей дать это оружие, не могу, не имею права.
— Скажи моё имя. Правильно.
— Илюша, — шепчет она мне в губы, и приторно улыбается, и я знаю, что это провокация, и всё равно от этого ласкового, невозможного «Илюша» у меня темнеет перед глазами, и каждая мышца от затылка до поясницы стягивается в узел. Она произнесла это слово мне в рот, почти касаясь, и от того места, где её дыхание легло на мои губы, вниз по позвоночнику прошла судорога.
Мои пальцы в её волосах. Зарываюсь в чёрное каре, пропускаю пряди между пальцами, сжимаю и тяну, запрокидывая ей голову, и её горло передо мной, открытое, беззащитное, и вся эта длинная бледная линия от подбородка до ключиц принадлежит мне, прямо сейчас, в этом коридоре.
— Пусти.
— Неправильно. Скажи.
— Заслужи.
Наклоняюсь к её шее. Не касаюсь. Веду дыханием от ключицы к уху, медленно, и воздух между моим ртом и её телом раскалён, и она вздрагивает, всем телом, крупно, и поворачивает голову, подставляясь, и ненавидит себя за это, я вижу, как сжимаются её пальцы в моей хватке. Её кожа горячая и чуть влажная, и я чувствую запах, который преследует меня с первого дня, её запах, и этот запах забивает мой, затапливает его, и мне хочется уткнуться лицом ей в шею и дышать, пока не кончится воздух в комнате.
Её пальцы, которые упирались мне в грудь, перестают упираться и сжимаются, комкая ткань рубашки, и она не отталкивает, она тянет, и этот жест, это маленькое движение кулаков на моей груди, в котором нет ни защиты, ни атаки, делает со мной то, чего не делала ни одна женщина.