Страница 92 из 107
Глава 87
Надежда
Обратно мы ехали втроём.
Я за рулём.
Ксюша спереди.
Мать сзади.
Картина, достойная семейного ада.
Мама сначала молчала. Потом всхлипнула. Потом ещё раз. Потом наконец заговорила тем голосом, который когда-то всегда делал меня бессильной — дрожащим, тихим, полным хорошо дозированной жертвы.
— Вы обе меня убиваете.
Я вцепилась в руль так, что пальцы побелели.
— Нет, мама, — сказала очень спокойно. — Это ты просто впервые осталась без привычных рычагов.
— Как ты можешь так говорить? После всего, что я для вас…
— После всего, что ты делала через нас, — перебила я.
Сзади повисла тишина.
Потом Ксюша вдруг сказала:
— Мам, прекрати. Пожалуйста. Просто прекрати хоть на десять минут.
Я покосилась на неё.
Это “пожалуйста” прозвучало не капризно, не жалобно.
Устало.
Как у человека, которому тоже уже тошно.
Мать всхлипнула громче.
— Вот. Теперь вы вместе против меня.
Я засмеялась. Не удержалась.
— Господи, какая же ты предсказуемая.
— Надя!
— Что — Надя? Ты хотела этого всю жизнь. Чтобы мы не были вместе. Чтобы я тащила, а Ксюша порхала, и вы обе могли делать вид, что это и есть порядок. А теперь удивляешься, что, когда всё рухнуло, мы хотя бы раз сидим в одной машине не по твоему сценарию.
Мама сзади шумно дышала.
— Ты неблагодарная.
— А ты — очень дорогая, — ответила я. — У меня есть все выписки.
Ксюша коротко фыркнула.
И от этого звука — такого неуместного, почти смешного — что-то внутри меня неожиданно отпустило.
Не всё.
Но будто первая доска вытащилась из старого гроба.
Мы подъехали к дому, где уже стояли полицейские.
Мать сразу оживилась.
— Я не обязана перед ними…
— Обязана, — отрезал Артём, выходя нам навстречу. — Вы оставили записку с признаками суицидального намерения. Реакция запущена официально.
Она уставилась на него с такой ненавистью, что мне почти стало жаль человека, который впервые не дал ей развернуться в полный рост.
Почти.
Полицейский говорил с ней на крыльце. Сухо. Без церемоний. Есть ли намерение, где была, почему ушла, почему не отвечала, есть ли медицинские основания, требуется ли помощь. Мама сначала пыталась играть в слабость. Потом в оскорблённое достоинство. Потом в “это семейное”. Всё это не производило никакого эффекта.
И вот тогда я поняла, насколько много власти у неё было только потому, что мы, близкие, соглашались играть по её правилам.
Вне семьи её драматический талант резко терял в цене.
Когда формальности закончились, отец подошёл ко мне.
Долго стоял. Мял в руках кепку. Потом сказал:
— Надя… прости.
Я смотрела на него и почти не чувствовала ничего.
Только усталость.
— За что именно, пап?
Он опустил глаза.
— За всё.
— Это очень удобная формулировка.
Он кивнул. Горько.
— Да. Но другой у меня пока нет.
Я долго молчала.
Потом сказала:
— Тогда начни с того, что больше ни разу не скажешь, что я “и так сильная”. Никому. Особенно себе.
Он поднял на меня глаза.
И впервые в них было не молчаливое согласие на мир любой ценой.
Стыд.
Медленный.
Поздний.
Настоящий.
— Хорошо, — сказал он.
Я кивнула.
И вдруг поняла: всё.
Ночь ещё не кончилась.
Семья ещё не исчерпала яд.
Документы ещё не подписаны.
Но внутренне всё уже кончилось.
Я больше не принадлежу этому дому.
Ни одной своей клеткой.
---