Страница 91 из 107
Глава 86
Ксюша
Мама действительно была у тёти Вали.
Сидела на диване в гостиной, закутанная в плед, с чашкой чая в руках и лицом великомученицы, которая почти уже легла в гроб, но вынуждена терпеть ещё и соседские пироги.
Когда мы вошли с Надей, тётка Валя замялась так сильно, что стало противно.
— Ну вот, нашлась… я уж думаю, не звонить ли…
— Уже позвонили, — отрезала Надя.
Мама подняла на нас глаза.
И в этих глазах было всё:
обида,
торжество,
усталость,
укор,
ожидание, что сейчас мы, дочери, разом рухнем к её ногам от пережитого ужаса.
Никто не рухнул.
— Поехали домой, — сказала я.
— Мне некуда ехать, — ответила она тихо.
Я даже моргнула.
— Что?
— Мне некуда ехать. Мой дом мне больше не дом. Дочери меня ненавидят. Муж молчит. Всё разрушено.
Надя тихо рассмеялась.
Вот это было страшно.
Не злой крик.
Не истерика.
А этот её смех — абсолютно безнадёжный и холодный.
— Господи, мама, — сказала она. — Даже сейчас ты не можешь просто признать, что хотела напугать.
Тётка Валя ахнула:
— Надя!
— А что “Надя”? — она повернулась к ней. — Что? Вы тоже хотите рассказать, какая она несчастная мать? Отлично. Тогда расскажите заодно, кто орал на меня в магазине про бесплодие. Кто требовал, чтобы я уступила мужа сестре. Кто сейчас написал записку с моим именем внутри, потому что иначе уже никто не слушает.
Мама побледнела.
— Я не хотела…
— Нет, мама. — Надя шагнула ближе. — Именно хотела. Хотела, чтобы я испугалась. Чтобы снова стала маленькой, виноватой, бегущей спасать тебя. А я больше не побегу.
Я стояла и смотрела на них обеих, чувствуя себя так, будто наблюдаю сцену из спектакля, который шёл всю мою жизнь, а сейчас наконец достиг той правды, которую актёры ненавидят.
Потому что она снимает грим.
— Ксюша, — мать перевела взгляд на меня, — ты тоже так думаешь?
Вот он.
Старый ход.
Разделить.
Проверить.
Найти в одной дочери оружие против другой.
Я закрыла глаза на секунду.
Потом сказала:
— Да.
Она дёрнулась, будто я дала ей пощёчину.
— Ты…
— Не надо, мама. Не говори. Я уже достаточно слышала.
Тётка Валя бормотала что-то про “девочки, ну нельзя же так”, но её никто не слушал.
Надя стояла прямая, бледная, почти красивая в своей ледяной ясности. И я вдруг поняла страшную вещь: всё это время я не просто завидовала ей. Я завидовала тому, что она умеет выйти из клетки, пусть даже с мясом.
Я — нет.
Не умела.
Только учусь.
— Собирайся, — сказала я матери. — Полиция уже у дома. Хочешь ты того или нет.
Вот тогда страх впервые мелькнул у неё по-настоящему.
Не за нас.
За себя.
За позор.
За последствия.
И это, наверное, было самым справедливым из всего, что случилось этой ночью.
---