Страница 8 из 107
Глава 5
Надежда
Домой я доехала на автопилоте.
Потом долго не могла вспомнить ни одного светофора, ни одной вывески, ни одного поворота. Будто меня вёз не собственный мозг, а чистая механика: нажать газ, тормоз, перестроиться, свернуть, припарковаться. Внутри же у меня было пусто и гулко, как в холодильной камере.
Только когда машина остановилась у дома, я поняла, что пальцы всё ещё вцеплены в руль так, будто от этого зависит, не развалюсь ли я на куски.
Я разжала руки. На ладонях остались красные вдавленные дуги от ногтей.
Подъезд встретил привычной прохладой, запахом пыли и чужой еды. Лифт ехал медленно, издевательски медленно. В зеркале на стене я увидела себя и на секунду не узнала. Лицо белое. Губы серые. Глаза огромные, сухие. Я выглядела не как женщина после семейного скандала. Я выглядела как человек, который только что вылез из-под завала и ещё не решил, жив он или уже нет.
Квартира встретила тишиной.
Это было самое страшное.
Не крики. Не слёзы. Не звонки.
А именно тишина.
Я закрыла дверь, не включая свет, и прислонилась к ней спиной. Сумка соскользнула с плеча на пол. Где-то в кухне тикали часы. Из приоткрытого окна тянуло ночной пылью и далёким дождём.
В этом доме всё было моё. И не моё одновременно.
Мои шторы, которые я выбирала. Моя посуда. Мой плед на диване. Мои кружки в шкафу. Мои таблетки в тумбочке. Мои счета, моя работа, мои переводы, мои планы, мои анализы, мои надежды. И в каждом углу уже как будто ползал его след. Дмитрия. Его футболки, его зарядки, его дурацкие носки, его привычка бросать ключи на комод, его присутствие, которое никогда не было опорой, но теперь вдруг стало грязью.
Телефон зажужжал в сумке.
Потом ещё раз.
И ещё.
Я не хотела смотреть. Но посмотрела.
Мама
Мама
Дмитрий
Ксюша
Мама
Неизвестный номер — наверное, тётка Валя или кто-нибудь такой же любопытный.
Я включила свет и пошла в кухню. Медленно. Словно вода могла стать глубже, если я ускорюсь.
На столе лежала папка с документами из клиники. Я оставила её утром, потому что собиралась в понедельник звонить врачу и решать, когда входить в новый протокол. У меня вырвался короткий, резкий смех. Новый протокол. Новая попытка. Новый шанс. Какая красивая формулировка для очередного захода на бойню.
Телефон снова завибрировал.
Я нажала на сообщение от матери.
Ты устроила позор. Срочно возьми трубку.
Следом второе:
Ксюша плачет. У девочки истерика.
У девочки.
Девочке двадцать шесть, она сосалась с моим мужем, и теперь у девочки истерика.
Я открыла сообщение от Дмитрия.
Нам нужно спокойно поговорить.
Потом ещё одно:
Ты перегнула.
Я даже не удивилась.
Третье:
Я вызову такси и приеду. Не открывай истерику соседям.
Вот тут я села на стул.
Медленно. Потому что ноги вдруг стали не моими.
Не открывай истерику соседям.
То есть даже сейчас он думал не о том, что сделал, а о том, как это выглядит. Как это шумит. Кого это беспокоит. Какая у этого картинка.
Я открыла чат с Ксюшей. Одно сообщение.
Прости, но так получилось. Сердцу не прикажешь.
Я перечитала.
Потом ещё раз.
Потом меня наконец вывернуло.
Я едва успела добежать до раковины. Меня рвало долго, тяжело, до слёз, до горечи во рту, до дрожи в коленях. Я стояла, держась за столешницу, и думала только об одном: он целовал её. Этим ртом. Этими руками. Пока я сидела за столом напротив и глотала унижение.
Когда спазмы отпустили, я открыла воду, умылась и посмотрела в окно. На стекле дрожали отражения кухни. За домом мигнуло небо — где-то разряжалась гроза.
Телефон зазвонил.
Мама.
Я смотрела на экран, пока звук не оборвался.
Через десять секунд снова.
Потом снова.
На четвёртый раз я взяла трубку.
— Что? — спросила я.
С той стороны сразу полился её голос. Взволнованный, обиженный, раздражённый. Ни одной паузы.
— Наконец-то! Ты в своём уме вообще? Ты понимаешь, что устроила? Люди ещё не разошлись, а ты…
— Мама.
— Нет, ты послушай! Ксюша в слезах, у неё щека опухла! Отец с давлением! У меня юбилей испорчен! И всё из-за твоей несдержанности!
Я прикрыла глаза.
— Из-за моей?
— А из-за чьей? Да, они поступили плохо. Я не спорю. Но можно же было решить это без балагана! Не при людях! Не махать руками, не орать, не убегать как сумасшедшая!
Я почувствовала, как у меня внутри снова поднимается что-то тёмное. Уже не ледяное. Горячее. Тягучее. Злое.
— Ты сейчас серьёзно мне звонишь, чтобы отчитать меня за реакцию на измену мужа с моей сестрой?
Мама тяжело вздохнула в трубку.
— Опять этот тон. Надя, ну когда ты уже поймёшь, что взрослые люди иногда совершают ошибки.
— Ошибки? — переспросила я. — Ошибка — это пересолить суп. Не трахать зятя в комнате дочери.
— Не смей так говорить! — взвизгнула она. — Совсем уже стыд потеряла!
Я засмеялась. Коротко. Сипло.
— Стыд? Мам, из нас двоих сегодня стыд почему-то потеряла не я.
Она замолчала на секунду. А потом сказала то, после чего у меня в груди стало абсолютно пусто:
— Если бы ты не была такой тяжёлой, до этого бы не дошло.
Я опустила взгляд на стол. На папку с анализами. На край синей пластиковой обложки. На свои руки.
— Повтори, — тихо сказала я.
— Ты вечно давишь. Вечно с больницами, с этими своими попытками, с драмами. Мужчинам нужна не только обязанность. Им нужна лёгкость. Тепло. Нормальная женщина рядом, а не вечный комок нервов.
Я не чувствовала пальцев.
— То есть это я виновата.
— Я не говорю «виновата», я говорю — довела. Есть разница.
— Для тебя, возможно.
— Надя, хватит передёргивать. Я мать, я пытаюсь вас всех как-то собрать, а ты только всё рвёшь!
Меня трясло. Но голос стал спокойным. Очень спокойным.
— Слушай меня внимательно. Ещё раз скажешь, что я довела собственного мужа до постели с моей сестрой — и можешь забыть мой номер.
— Ой, ну не начинай шантажировать! Я тебе мать!
— А ты сегодня вела себя как мать?
Молчание.
Тяжёлое. Оскорблённое.
Потом она заговорила тише:
— Ты должна быть умнее. Ты старшая.
Я закрыла глаза.
Конечно.
Снова.
Старшая.
Должна.
Умнее.
Мудрее.
Терпеливее.
Великодушнее.
Пусть вытирают ноги — лишь бы семья не треснула на глазах у соседей.