Страница 6 из 107
Глава 3
Дмитрий
Когда она уехала, я минуту стоял на крыльце и смотрел на пустую дорогу.
Меня трясло не от вины. От злости.
На дурацкую ситуацию. На Ксюшу, которая полезла ко мне именно там. На Надю, которая, как всегда, не могла просто заткнуться и переждать до дома. На тёщу, которая сразу начала орать. На этот чёртов дом с тонкими стенами, старым замком, вечными чужими глазами. На всё.
Я провёл ладонью по лицу и почувствовал на губах липкость. Помада. Твою мать.
Стер рукавом. Поздно, конечно. Все уже всё видели.
— Димочка… — позвала Евдокия Сергеевна с крыльца уже другим голосом, не праздничным, а деловым. — Иди в дом.
Я обернулся.
У неё лицо было белое, злое, собранное. У Ксюши — красное пятно на щеке, мокрые глаза, дрожащие губы. У тестя — вид человека, который с удовольствием испарился бы через щель в полу. Остальные уже куда-то делись. Или сделали вид, что делись. Наверняка на кухне сейчас шепчутся, как курицы.
Я поднялся обратно.
На веранде пахло рыбой, укропом и скандалом. Этот запах я потом ещё долго не мог забыть.
— Что это было? — тихо спросил тесть.
Вот именно так. Не «как ты мог». Не «ты охренел». Не «ты мою дочь предал». А абстрактное, безопасное: что это было.
Удобный мужик. Всю жизнь, наверное, так прожил — между струйками.
Я уже хотел ответить что-нибудь нейтральное, но Ксюша меня опередила.
— Это моя вина, — сказала она дрожащим голосом и всхлипнула. — Я сама полезла.
Я посмотрел на неё.
Удивительно, как быстро она меняла маски. Там, наверху, была злая, горячая, почти бешеная. Здесь — белая, хрупкая, несчастная девочка, готовая взять всё на себя. Красиво. Даже слишком.
Евдокия Сергеевна сразу обняла её за плечи.
— Тише, тише. Не надо.
Я чуть не усмехнулся.
Конечно, не надо.
Сейчас главное было не то, что произошло, а как это обставить.
— Надя в последнее время сама не своя, — осторожно сказал я. — Я не оправдываюсь. Но дома у нас давно проблемы.
Это была правда. Удобно нарезанная на куски, из которых можно было слепить нужную картинку.
Да, проблемы были. Да, Надя зациклилась на своём ЭКО, на врачах, на гормонах, на графиках, на этих бесконечных разговорах «в этом месяце надо так, а в том — эдак». Дома всё крутилось вокруг этого. Даже секс превратился в медицинскую повинность. Живёшь не с женой, а с расписанием процедур. И если поначалу мне было её жаль, то потом жалось выгорело. Осталась усталость.
Я не считал себя виноватым на сто процентов. Да, полез. Да, не остановил. Но и она давно уже не была той женщиной, с которой хотелось жить легко. С ней всё стало тяжёлым. Разговоры тяжёлые. Молчание тяжёлое. Воздух дома тяжёлый. Даже её взгляд — как вечная претензия. Будто я уже что-то ей должен просто за то, что рядом.
— Я давно говорила, — подхватила Евдокия Сергеевна. — Мужчину нельзя так зажимать. Нельзя грузить.
Тесть кашлянул.
— Всё равно это… — Он поморщился. — Нехорошо.
— Нехорошо? — резко переспросила Ксюша, и я заметил, как у неё дрогнул рот. — А то, как она со мной? Как с грязью? Это хорошо? Она меня всю жизнь ненавидит.
— Ой, началось, — пробормотал я себе под нос, но меня никто не услышал.
Или сделали вид, что не услышали.
Проблема была в том, что сейчас мне нужно было выглядеть не кобелём, который полез к младшей сестре жены, а мужчиной, загнанным в угол тяжёлым браком. А это требовало осторожности.
— Я не хотел, чтобы всё так вышло, — сказал я вслух. — Правда.
Это тоже было правдой. Я не хотел именно так. Я не планировал, что Надя их увидит. Вообще не планировал скандала на юбилее. Ксюша сама поймала меня в коридоре, сама начала шептать про то, какая Надя злая, как ей тяжело, как она всё портит. Потом — прикосновения, смех, её губы. Там всё закрутилось быстро. Слишком быстро для мужика, которому уже давно не говорят «ты нужен», а только «нам надо успеть к врачу».
— Надо поехать за ней, — сказал тесть.
— Не надо, — отрезала Евдокия Сергеевна. — Пусть остынет. Сейчас она в таком состоянии, что только хуже будет.
Я кивнул.
Идеально.
Мне тоже не хотелось сейчас с Надей разговаривать. Она в таком состоянии способна на что угодно — от истерики до того, что выкинет мои вещи с балкона. Пусть сначала проорётся, успокоится, выплачется. Женщины после этого обычно становятся сговорчивее.
Ксюша смотрела на меня снизу вверх, будто искала во мне опору. И мне это, если честно, нравилось. После Нади, которая последние годы смотрела только с требованием, это ощущалось почти как отдых. Лёгкость. Вот правильное слово. С Ксюшей было легко — до этой минуты.
— Дима, ты оставайся, — мягко сказала Евдокия Сергеевна. — Не надо тебе сейчас никуда. Поешь хоть нормально.
Меня едва не передёрнуло. Есть после этого? Но отказываться было бы странно. Да и уезжать прямо сейчас значило бы признать масштаб катастрофы. А так — как будто всё ещё можно свести к «неудачному эпизоду».
— Хорошо, — сказал я.
И в этот момент Ксюша вдруг дотронулась до моей руки под столом.
Лёгкое, быстрое касание.
Я не отдёрнул ладонь.
Это было глупо.
Но после всего — уже неважно.
---