Страница 30 из 107
Глава 25
Надежда
Когда мать перестала звонить на полдня, я сначала насторожилась.
Потом поняла, что начала изучать тишину, как погоду. Если штормит — ждать удара. Если тихо — ждать, откуда зайдут.
Удар пришёл вечером.
Не от неё.
От Карины Шерстобитовой.
Имя высветилось на экране телефона, и я секунду тупо смотрела, пытаясь вспомнить, где вообще пересекалась с этой женщиной. Потом картинка сложилась: подруга Ксюши, длинные волосы, нарощенные ногти, взгляд, как у человека, который всегда знает, где подешевле купить чужой стыд и подороже его перепродать.
Я не хотела брать.
Но взяла.
— Да.
— Надежда? — протянул голос в трубке. Липкий, сладкий. — Это Карина. Мы с вами, может, и не близко знакомы, но я считаю, что по-женски должна предупредить.
Я молчала.
Когда женщины начинают с «по-женски», жди либо предательства, либо дешёвой морали.
— О чём?
— О том, что вы сейчас делаете только хуже себе. Дима уже почти всё для себя решил.
Я закрыла глаза.
— Как трогательно. И ты, видимо, его пресс-секретарь?
Она нервно хохотнула.
— Не надо колкостей. Я серьёзно. Ксюша, скорее всего, беременна.
— Скорее всего — хорошая формулировка.
— Вы же понимаете, если это подтвердится, вам лучше отойти достойно.
Я села на край дивана.
— Достойно?
— Да. Не цепляться. Не устраивать войну. Мужчина всё равно уйдёт туда, где у него ребёнок.
Вот так.
Удивительно, как быстро чужие люди начинают распоряжаться твоей жизнью, если видят в тебе удобную мишень.
— Карина, — сказала я очень спокойно, — передай моей сестре, что если ей так хочется чужого мужа, пусть хотя бы найдёт в себе смелость не прятаться за подружек.
— Я вообще-то хотела как лучше, — тут же обиделась она.
— Конечно. Все вы хотите как лучше. Просто почему-то исключительно для себя.
И отключилась.
Сразу после этого написала Шадринскому:
Подключили подругу сестры. Давит беременностью и “достойным отходом”.
Он ответил через три минуты:
Отлично. Значит, нервничают. Скрин сообщения или запись звонка есть?
Нет, это был звонок.
Тогда зафиксируйте в заметках: дата, время, суть. И дальше — только блокировка.
Я набрала в заметках всё дословно, насколько помнила. Потом поставила телефон на стол и поняла, что меня трясёт.
Не от страха.
От унижения.
Неужели они правда считают, что меня можно оттеснить в сторону, как надоевший стул? Что стоит сказать «там ребёнок» — и я сама пойду, ещё и в красивом платье, уступать дорогу этой великой любви на помаде и трусости?
Я ходила по квартире из угла в угол, пока не поняла: если останусь одна, начну думать, а думать сейчас опасно. Ночью мысли особенно любят притворяться правдой.
Я написала Диляре:
Ты занята?
Она ответила сразу:
Для тебя — никогда.
Через сорок минут мы сидели у меня на кухне с вином и сыром, и я пересказывала звонок Карины, а Диляра медленно зверела.
— Господи, какие же они все помойные, — сказала она. — Нет, я знала, что люди дрянь, но чтобы так системно…
— Самое мерзкое, — сказала я, крутя бокал в пальцах, — что они говорят о моей «достойности» так, будто я должна ещё и красиво умереть у них под ногами.
— Конечно должна. Удобные женщины обязаны страдать эстетично.
Я усмехнулась.
— Ты когда-нибудь думаешь о том, чтобы начать писать мотивационные цитаты для брошенных жён?
— Нет. Я думаю открыть кружок «Как не зарезать родственников и не сесть».
Я засмеялась.
Смех получился неожиданным. Резким. Почти настоящим.
Потом я замолчала и вдруг сказала то, что вертелось внутри с утра:
— Мне кажется, я больше не люблю его.
Диляра подняла глаза.
— Не кажется. Просто ты только сейчас увидела, что любила не его, а версию, в которую вкладывала смысл.
Я посмотрела на неё.
— Это очень жестоко.
— Зато экономит годы терапии.
Мы ещё долго сидели на кухне. И впервые за всё это время я почувствовала странную вещь: моё горе начало менять форму.
Оно переставало быть просьбой вернуть.
И становилось решимостью не пускать обратно.
---