Страница 18 из 107
Глава 14
Надежда
Давление началось почти сразу, как и предупреждал Шадринский.
Сначала — мелкое, липкое, семейное.
Тётя Валя написала:
Мама переживает. Ты бы не рубила так. Мужики, они все слабые.
Соседка Нинка через общий чат дачников зачем-то прислала фотографию маминого юбилея с подписью:
Несмотря ни на что, праздник удался.
Я смотрела на снимок, где моя мать улыбается в камеру, рядом отец, гости, стол, яблони, закат. И думала о том, что за кадром там в тот момент уже гнило всё.
Потом ударили тяжелее.
Свекровь написала длинное сообщение про «женскую мудрость», «не надо разрушать свою жизнь одним порывом» и «Дмитрию сейчас нелегко тоже».
Я заблокировала её без ответа.
А потом позвонила мама.
С нового номера.
Я почти восхитилась.
— Что ещё? — спросила я.
— Ты почему меня в чёрный список внесла?
— Потому что могу.
— Прекрасно. Очень по-взрослому. — Голос у неё уже не звенел, а сочился обидой. Это была опасная стадия: когда она переходила в слёзы, люди вокруг начинали считать её жертвой автоматически. — Ты совсем решила мать похоронить?
— Не надо этих спектаклей.
— Это не спектакль! У меня давление! Отец второй день с сердцем! Ксюша вообще не ест!
Я прикрыла глаза.
— И кто из них, по-твоему, должен меня волновать сильнее всего? Сестра, которая спит с моим мужем? Или ты, которая предлагает мне его ей уступить?
— Я не предлагала!
— Предлагала. Только не своими словами, а своей сутью.
Она всхлипнула. Красиво. Я даже слышала, как она делает это сознательно — на дыхании, с паузой.
— Я хотела, чтобы ты не наломала дров.
— Поздно. Ваша семья уже наломала.
— Наша? — вскинулась она. — Уже наша? То есть ты себя вычеркнула? Вот так просто?
— Меня вычеркнули давно. Я только перестала делать вид, что не замечаю.
Мама помолчала, потом голос её стал мягким. Слишком мягким.
— Наденька… ну неужели ты правда из-за мужика готова потерять мать?
Я сжала телефон крепче.
Вот она. Главная подмена. Всегда.
Не они меня предали.
Это я «из-за мужика» теряю мать.
Не она встала на сторону младшей дочери, спящей с мужем старшей.
Это я разрушаю семью.
— Нет, мама, — сказала я тихо. — Я тебя теряю не из-за мужика. Я тебя теряю из-за тебя.
И отключилась.
Руки дрожали. Но уже не так, как в первые сутки. Тогда это была дрожь от удара. Сейчас — от злости.
Я сразу написала Шадринскому короткое сообщение:
Давят через новые номера и родственников. Есть смысл фиксировать?
Ответ пришёл через две минуты:
Да. Скриншоты, журнал звонков, всё сохраняйте. И не вступайте в долгие устные перепалки.
Почти сразу следом ещё одно:
Вы держитесь лучше, чем думаете.
Я перечитала.
И поняла, что села дышать глубже.
Всего восемь слов.
А у меня от них будто выпрямилась спина.
Я ненавидела зависеть от чужой поддержки. Но это было не то. Не жалость. Не снисхождение. Не «бедная девочка». Это было признание моей силы в момент, когда я сама ещё до конца в неё не верила.
Вечером я разбирала шкаф в спальне, собирая вещи Дмитрия в коробки. Спокойно. По одной стопке. Рубашки, брюки, футболки, ремни, какие-то провода, документы, книги, парфюм.
Когда дошла до ящика тумбочки, рука наткнулась на знакомый бархатный мешочек.
Серьги.
Те самые, которые я искала два месяца назад и решила, что сама же куда-то переложила. Маленькие золотые гвоздики с сапфиром. Подарок бабушки.
Я замерла.
Мешочек лежал в его ящике.
Не в общем. Не на полке. Не в ванной.
У него.
Я села на кровать и уставилась на эти серьги.
В голове медленно, как ржавая дверь, начала открываться мысль.
Он взял их?
Зачем?
Подарить кому-то?
Ксюше?
Или уже подарил, а потом вернул, когда понял, что я заметила пропажу?
Меня передёрнуло.
Потом я встала, достала пакет для улик — самый обычный прозрачный файл — и убрала серьги туда.
Хватит.
С меня хватит делать вид, что люди просто ошибаются.
---