Страница 15 из 107
Глава 11
Надежда
На следующий день я впервые за много лет не поехала к родителям, не перезвонила матери и не стала объяснять никому, почему имею право быть в ярости.
Оказалось, что право вообще не нуждается в объяснениях. Его либо берут, либо выпрашивают.
Я больше не собиралась выпрашивать.
Утро началось с банка, выписок и сухого, почти приятного ощущения, что цифры не врут. В отличие от людей. Деньги, переводы, платежи — всё это хотя бы можно потрогать глазами. Они не хлопают ресницами, не хватаются за сердце, не говорят: «Ну ты же старшая». Они просто показывают, кто, кому, сколько и как долго.
За три часа я собрала больше, чем ожидала.
Платежи по кредиту на Ксюшу — как на ладони.
Регулярные переводы матери — «на лечение отца», «на окна», «на крышу», «на ремонт веранды», «потом отдадим».
Покупки для дома.
Половина мебели в квартире — с моей карты.
Первоначальный взнос — с продажи моей добрачной студии. Документы тоже нашлись быстро, потому что я всегда хранила всё аккуратно. Хорошая девочка. Удобная девочка. Девочка, которая ведёт папочки с файлами. Наконец-то это пригодилось не им, а мне.
Я раскладывала бумаги по стопкам на столе, когда зазвонил домофон.
Сердце неприятно толкнулось. Но на экране внизу высветилась не знакомая мужская фигура, а курьер.
Через минуту у меня в руках стоял букет белых лилий.
Без открытки.
Я и так знала от кого.
У Дмитрия всегда было туго с фантазией. Если виноват — цветы. Если не виноват, но хочет, чтобы ты так думала, — тоже цветы.
Я отнесла букет на кухню, поставила в раковину и не стала даже искать вазу. Белые лилии пахли тяжело, почти похоронно.
Телефон завибрировал почти сразу.
Дима
Прости. Давай поговорим без посторонних.
Я посмотрела на экран, потом на цветы.
И вдруг меня накрыло такой усталой злостью, что стало смешно.
Не посторонних.
То есть юрист посторонний. Диляра посторонняя. А Ксюша у него уже, видимо, почти родня.
Я набрала коротко:
Забери свои цветы. Я не люблю запах лжи.
Ответ пришёл через минуту.
Хватит дешёвого пафоса. Я пытаюсь по-человечески.
По-человечески.
Мой муж, лапавший мою сестру в комнате моего детства, упрекал меня в пафосе.
Я не ответила.
Через полчаса раздался звонок от отца.
Вот это было неожиданно.
Я смотрела на экран дольше обычного. Отец не звонил мне почти никогда без матери. Если и звонил, то по делу: помочь с документами, перевести деньги, узнать номер мастера. Сам. Просто так. Это было почти событие.
Я взяла трубку.
— Да, пап.
Пауза.
С той стороны слышалось его дыхание и какой-то шорох — наверное, он вышел во двор.
— Надя… — начал он и замолчал.
Я ждала.
— Ты как?
На секунду я даже растерялась.
Не потому что вопрос был каким-то особенно нежным. Нет. Просто он прозвучал так поздно, что почти ничего уже не мог исправить.
— Нормально, — сказала я.
Он кашлянул.
— Мать… горячится.
Я усмехнулась.
— Очень точное определение.
— Ты же знаешь её характер.
— Знаю, пап. Слишком хорошо.
Опять тишина.
— Не руби с плеча, — сказал он наконец.
Я закрыла глаза.
Конечно.
И он туда же.
— А ты хоть раз в жизни встал между мной и её плечом, пап?
Он как будто не понял.
— В смысле?
— В прямом. Хоть раз? Когда на меня вешали Ксюшу. Когда меня дёргали за деньги. Когда меня унижали. Когда в мою сторону летело «старшая должна». Хоть раз ты сказал: хватит?
Он тяжело вздохнул.
— Сейчас не время вспоминать старое.
— Сейчас самое время, — спокойно ответила я. — Потому что «старое» и привело к тому, что произошло.
— Ты драматизируешь.
Я даже улыбнулась. Горько.
— Да? То есть моя сестра не спала с моим мужем?
— Надя…
— Нет, пап. Не надо. Если звонишь, чтобы уговорить меня быть удобной — не трать время.
Он помолчал ещё секунду, потом тихо сказал:
— Я не оправдываю Димку.
Димку.
Я стиснула зубы.
— Но?
— Но семья — штука сложная.
— Нет, пап. Семья — штука очень простая. Либо тебя там не предают. Либо это уже не семья.
На том конце опять наступила тишина. Потом он пробормотал:
— Я позже перезвоню.
— Не надо, — сказала я и отключилась первой.
После этого мне стало неожиданно легче.
Будто я наконец произнесла вслух всё, что годами гнило внутри.
К вечеру я отвезла документы Шадринскому.
Он встретил меня без лишних слов, просмотрел часть бумаг прямо при мне и чуть заметно кивнул.
— Хорошо. Вы не просто в эмоциональной позиции. У вас сильная финансовая база.
— Это радует сильнее, чем хотелось бы, — сказала я.
Он поднял взгляд.
— Вас сейчас будет радовать всё, что даёт опору. Это нормально.
Я помолчала, потом спросила:
— А если они начнут давить? Не только морально. Если, например, попытаются выставить меня нестабильной. Или ещё что-нибудь.
Шадринский откинулся на спинку кресла.
— Попытаются. Почти наверняка. Вопрос не в том, будут ли они давить. Вопрос в том, готовы ли вы не срываться.
— Я не уверена.
— Тогда заранее решите одну вещь. — Он говорил спокойно, но жёстко. — Каждый раз, когда хочется ответить криком, пафосом, проклятием или пощёчиной — вы сначала пишете мне, Диляре или хотя бы в заметки. Но не им.
Я улыбнулась краем губ.
— То есть вы уже поняли, что я способна на пощёчину.
— У вас хорошая реакция, — сухо сказал он. — Но в суде она ни к чему.
Мне впервые за эти дни захотелось не выживать, а просто выдохнуть. И я вдруг поняла, что рядом с этим человеком не хочется оправдываться.
Это было новое чувство.
И опасно приятное.
---