Страница 51 из 70
Глава 34
Я сижу на банкетке в прихожей, обхватив руками колени, и увлеченно занимаюсь саможалостью. Тушь медленно, но верно сползает по щекам, превращая меня в грустного енота. Платье безнадежно забрызгано грязью, а в горле стоит плотный ком обиды. Билет, мой драгоценный пропуск в мир прекрасного, бессмысленно пропал.
Спустя полчаса этой шекспировской драмы в дверь звонят. Коротко и требовательно.
Я плетусь к двери, не утруждая себя просмотром в глазок. Распахиваю. На пороге стоит Демьян. Рубашка, волосы влажные от дождя, а на лице — странное, совершенно несвойственное ему выражение виноватой неловкости.
Вся моя скорбь мгновенно трансформируется в ярость. Я молча толкаю дверь, намереваясь прищемить ему нос, но он резко вставляет в проем свой тяжелый ботинок.
— Уйдите, варвар! — шиплю я, наваливаясь на дверь всем весом.
— Успокойся и посмотри сюда, — сухо командует он.
Я на секунду ослабляю напор. Демьян протискивается в прихожую. В левой руке он держит за ремешок мою безвременно почившую бежевую лодочку. С нее на паркет капает грязная вода.
— Размер у тебя, конечно, как у Золушки, тридцать шестой. Еле нашел, — констатирует он, а затем поднимает правую руку.
В ней зажата матово-черная коробка с логотипом бутика, в сторону которого я обычно даже не смотрю, и… два прямоугольных глянцевых бланка.
Я перестаю дышать. Это билеты. Партер. Седьмой ряд. Середина.
— Скажем так, я задействовал свои связи. И немного переплатил перекупщикам, — Демьян ставит коробку на пуфик. — Там внутри классика. Черные, на шпильке. Пойдет под любое платье. У нас двадцать минут до третьего звонка. Машина у подъезда, лужу перешагивать не надо. Едем?
Моя гордость кричит, что нужно вышвырнуть и его, и коробку на лестничную клетку. Но внутренний эстет уже прикидывает, успею ли я за пять минут оттереть тушь и переодеть колготки. Билеты на Маэстро. Партер.
— Если они жмут, сами их будете носить, — бросаю я, выхватывая коробку.
Через двадцать минут, чудом успев до закрытия дверей, мы вплываем в Большой зал Филармонии. Хрустальные люстры заливают светом лепнину и бархат. Публика вокруг — сливки петербургской интеллигенции, дамы в бриллиантах и седовласые профессора. Я плыву к своему месту на новых, идеально сидящих туфлях, чувствуя себя королевой. Демьян мрачной скалой возвышается позади, явно чувствуя себя не в своей тарелке.
Свет гаснет. На сцену выходит Маэстро. Зал взрывается овациями и замолкает. Пальцы пианиста касаются клавиш. Звучит Рахманинов. Вариация на тему Шопена. Музыка льется, как чистый шелк, заполняя каждую клеточку моего измученного за день тела. Я закрываю глаза, воспаряя к небесам.
И тут небеса прошибает звук.
— Хрррр-псссс…
Я вздрагиваю и открываю глаза. Звук повторяется. Низкий, ритмичный, вибрирующий. Я медленно поворачиваю голову направо.
Демьян спит. Его огромная фигура расплылась в бархатном кресле, голова откинута назад, челюсть слегка отвисла. Он безмятежно похрапывает в такт нежнейшим пассажам Шопена.
Дама в винтажном кружевном воротничке слева от меня оборачивается и одаривает меня таким взглядом, словно я только что принесла в Филармонию живого поросенка. Мужчина спереди недовольно цокает языком.
Мои щеки вспыхивают так, что можно прикуривать. Я легонько пинаю Демьяна острием его же подарка в лодыжку.
Он вздрагивает, всхрапывает на весь партер, мутным взглядом обводит сцену, бормочет: «Извиняюсь», меняет позу… и ровно через три минуты засыпает снова.
Остаток концерта превращается для меня в пытку инквизиции. Я сижу, вжавшись в кресло, и работаю будильником: толкаю его локтем, наступаю на ногу, шиплю сквозь зубы. Нас ненавидит весь седьмой ряд. К финалу я мечтаю только об одном — чтобы люстра рухнула прямо нам на головы и избавила меня от этого позора.
На обратном пути в машине висит тяжелая, предгрозовая тишина. За окнами мелькают мокрые фонари Невского проспекта. Демьян рулит, периодически потирая шею, явно разминая затекшие во сне мышцы.
— Знаешь, — наконец нарушаю я молчание, и голос мой звенит от сдерживаемого гнева. — Я думала, что дно было пробито, когда ты кинул меня в лужу. Но нет. Снизу постучали прямо из партера Филармонии.
— Нормально же посидели, — хмыкает он, даже не глядя на меня. — Чего ты заводишься?
— Нормально?! — я разворачиваюсь к нему всем корпусом. — Ты храпел под Рахманинова! Нас чуть с позором не вывели из зала! Люди на нас смотрели так, будто мы варвары, пришедшие грабить Рим!
— Я сплю по четыре часа в сутки, Джульетта. А этот твой дед за роялем играл так убаюкивающе. Как снотворное. Честно говоря, скучища смертная.
Меня аж подбрасывает на кожаном сиденье.
— Скучища?! Это гениально! Это высокое искусство! Но откуда тебе, неотесанному чурбану, это знать? В тебе же ноль культуры! Ни капли уважения к окружающим! Твой максимум — это орать в телефон в своем танке!
Демьян крепче сжимает руль, желваки на его лице приходят в движение.
— Я, между прочим, извинялся. Я тебе туфли купил. Билеты достал, чтобы ты не ревела. Хотел как лучше!
— Лучше?! — срываюсь я почти на крик. — Лучше бы я осталась сидеть в той чертовой луже! Там хотя бы было тихо, и никто не смотрел на меня с таким презрением! Господи, как же мне было стыдно! Спасибо, Демьян. Вечер незабываемый. Просто праздник бескультурья!
Я замолкаю и отворачиваюсь к окну, скрестив руки на груди. Демьян молчит, зло вдавливая педаль газа. До самого дома мы не произносим ни слова.