Страница 50 из 70
Глава 33
Лето растворяется в бесконечных теплых дождях. Наступает петербургская осень — мокрая, меланхоличная, но теплая, пахнущая прелыми листьями и сырым асфальтом. Жизнь вроде бы возвращается в привычное русло: Колька, живой и даже относительно жизнерадостный вернулся с шабашек, а я снова погружаюсь в спасительные пучины консерватории.
Но гармонии в моей жизни не больше, чем в творчестве Шенберга.
Вчера я имела сомнительное удовольствие столкнуться с Мишей. Мой благоверный бывший муж не только обзавелся новой пассией — хлопающей наращёнными ресницами нимфой, — но и умудрился распустить про меня по всем общим знакомым такие слухи, от которых вянут уши. Оказывается, я и истеричка, и фригидная, и живу на его милостыню. Весь день я ходила темнее тучи, с остервенением вдалбливая в клавиши рахманиновские аккорды.
Мой профессор, Илья Борисович, человек чуткий. Заметив, что я играю так, словно хочу убить рояль, он тяжело вздохнул и сказал:
— У меня есть билет на сегодняшний концерт Маэстро в Филармонии. Билет в партер, который невозможно купить ни за какие деньги, но он дома, на Петроградке. И он, считайте, ваш. Сходите—развеетесь. Я улетаю в Москву, так что будьте у меня ровно в восемнадцать ноль-ноль. Минутой позже — поцелуете запертую дверь.
Я успела. Примчалась домой — переодеваться.
И вот, на часах половина шестого. Я в своем лучшем оранжевом платье, в единственных приличных туфлях — бежевых лодочках, на которые когда-то угрохала половину зарплаты. В кедах в Филармонию не пустят, а если и пустят, то презрительно сожгут взглядами.
Я распахиваю дверь парадной, вот елки! Дождь прошел, делаю шаг с крыльца и… замираю.
Наш двор превратился в филиал Венеции. Стоки ожидаемо забились осенней листвой, и от поребрика до поребрика раскинулось огромное, мутное, коричневое море. Единственный сухопутный маршрут — узкая бетонная отмостка, идущая впритирку к стене дома.
Но пройти по ней нельзя. Потому что прямо поперек этой тропы жизни, впечатав бампер почти в самый кирпич, припаркован черный бронированный танк. Джип Демьяна.
Сам хозяин сидит внутри. В салоне горит свет, Демьян активно жестикулирует и что-то вещает в гарнитуру.
Часики тикают. Мне еще бежать до метро, а потом к Илье Борисовичу надо успеть.
Я подхожу к водительской двери, балансируя на краю лужи, и вежливо стучу костяшками пальцев по стеклу. Демьян бросает на меня раздраженный взгляд, отмахивается рукой — мол, «исчезни, я занят» — и отворачивается.
Внутри меня закипает вулкан. Миша со своими слухами, лужа, этот варвар в своей крепости. Я чувствую, как уплывает мой билет, мой единственный шанс на нормальный вечер.
Я перехватываю зонт поудобнее и со всей дури луплю пластиковой ручкой по тонированному стеклу. Тук-тук-тук! Громко. Требовательно.
Дверь распахивается с такой силой, что меня едва не сбивает в воду. Демьян выскакивает наружу, даже не замечая дождя.
— Ты совсем поехала?! — орет он, срывая с уха гарнитуру. — Тебе что надо?!
— Уберите свой чертов танк! — ору я. — У меня концерт! Я опаздываю, а вы перегородили единственную дорогу! Мне что, по воздуху лететь?!
— Я решаю вопрос с контрактом на круглую сумму, который ты мне только что чуть не сорвала своим истеричным стуком! — рявкает он, размахивая руками. В руке у него зажат телефон. — подождать пять минут не можешь?!
— У меня нет пяти минут! — визжу я, чувствуя, как от влажности опадают тщательно уложенные локоны. — Вы, Демьян— эгоистичный, самовлюбленный придурок!
Он делает резкий выпад в мою сторону, чтобы высказать все, что думает о моем музыкальном образовании, взмахивает рукой… и телефон выскальзывают из его пальцев.
Время замедляется. Мы оба смотрим, как связка делает изящный кульбит в воздухе и делает тихое, фатальное «бульк» прямо в самую глубокую часть коричневой лужи.
Повисает секундная пауза. Слышно только, как дождь начинает барабанить крыше машины. Демьян нагибается ,нашаривает рукой в грязной воде и достает погибший смертью храбрых аппарат.
— Ну , — цедит Демьян таким тоном, от которого у меня мурашки бегут по спине.
—Мне очень жаль ваш телефон—мяукаю я— но мне надо на ту сторону. Я опаздываю.
Прежде чем я успеваю пискнуть, он шагает ко мне, бесцеремонно обхватывает меня поперек талии своими ручищами и просто отрывает от земли.
—Надо- так надо!
— Пустите! — воплю я, дрыгая ногами. Зонт, сумочка летят в разные стороны. — Ты что творишь, варвар?! Не трогай меня! Маньяк! Помогите!
Я начинаю колотить кулаками по его широким плечам, пытаюсь пнуть его коленом, извиваюсь как пойманная щука.
А он идет себе по луже. Брызги летят во все стороны.
—Пустите!
— Ах, пустить?! — рычит он, уворачиваясь от моего локтя. Лицо у него мокрое, злое. — Да, пожалуйста!
Он разжимает руки.
Я лечу вниз. Секунда невесомости заканчивается мощным, оглушительным всплеском. Вода ледяная. И грязная. Я стою ровно посередине огромной лужи, вода заливается прямо в мои прекрасные, дорогие, бежевые замшевые единственные лодочки, моментально пропитывая их холодной жижей.
Демьян стоит тут же, тяжело дыша, и смотрит на меня сверху вниз.
Я опускаю взгляд на свои ноги. Внешний вид безнадежно уничтожен. Билет улетел с профессором, сумка испорчена. Никакой Филармонии. Никакого Рахманинова. Никакого Маэстро Вишневского. Никакого красивого вечера назло Мише и всему миру. Только грязь, холод и унижение.
Ирония и злость внезапно кончаются. Горло перехватывает спазм, а из глаз сами собой брызгают горячие, злые слезы. Я даже не пытаюсь их смахнуть. Просто стою в луже и реву, как маленькая обиженная девочка.
Демьян осекается. Его гневное лицо вдруг неуловимо меняется, он делает полшага вперед, протягивая руку:
— Слушай, я…
— Идите вы к черту, — всхлипываю я и поднимаю сумку.
Резко разворачиваюсь и бреду обратно к парадной. Вода громко и мерзко хлюпает при каждом шаге. Правая нога вдруг проскальзывает на склизком дне, туфля застревает в какой-то выбоине, и я выдергиваю ступню, оставляя лодочку покоиться на дне дворового океана.
Возвращаться за ней нет ни сил, ни смысла. Одной босой ногой ступая по холодному, мокрому асфальту, я хромаю к своей двери. Золушка из Центрального района. Бал окончен, карета оказалась грязным джипом, а принц — законченным козлом.