Страница 17 из 70
Глава 10
Смоленск встречает меня привычной, родной пылью и запахом прогретого солнцем асфальта. Выхожу с перрона, щурясь от яркого света, и глубоко вдыхаю. Здесь воздух совсем другой — не такой влажный, как в Питере. Он сухой, пахнет нагретой пылью и каштанами.
На привокзальной площади меня уже ждет Танька. Моя приятельница еще со времен музучилища — боевая, с острым языком и при полном макияже даже в такую невыносимую жару. Рядом с ней стоит ее мама, Людмила Петровна, местный риелтор с двадцатилетним стажем и взглядом, который сканирует людей лучше рентгена.
— Юль! — Танька бросается ко мне, едва не сбив с ног. — Ну наконец-то! Мама, это она, Юлия, — быстро представляет меня подруга.
— Очень приятно, девочка моя, — Людмила Петровна крепко пожимает мне руку. — Таня всё рассказала. Ситуация у тебя, конечно, классическая, но не беда. Квартиру посмотрим, фотки сделаем, и если цену не задирать, за неделю сдадим.
Мы едем в мой бывший “семейный очаг”. Пока Людмила Петровна деловито осматривает сантехнику, щелкает выключателями и критически хмыкает над бабушкиным ремонтом, я стою посреди гостиной и чувствую, как внутри нарастает странное, щемящее чувство. Это не тоска. Это искреннее удивление. Как я вообще могла жить в этих стенах и считать их целым миром?
Когда Танькина мама уходит “посмотреть вариант в соседнем подъезде”, мы с подругой остаемся одни. Иду на кухню заварить чай и по пути заглядываю в спальню. На полке, в самом дальнем углу, пылится свадебный альбом. Беру его в руки, чувствуя, как слегка дрожат пальцы. Открываю.
Вот мы стоим на фоне ЗАГСа. Я в белом платье, с растрепавшимся хвостиком, смотрю на него так, будто он только что сошел с обложки модного журнала. А он… Он смотрит в камеру с легкой, почти брезгливой скукой. Раньше я думала, что это просто его особенная манера позировать. Теперь же я вижу правду.
В углу свернутые в рулончик стоят его афиши. “Михаил Разинский. Сольный концерт. При поддержке фонда культуры”. Он так гордился этими бумажками. Развернула одну, другую. Надо было с его вещами отправить, ну да ладно. На помойку отправитесь.
— Юль, ты чего зависла? — Танька появляется в дверях, скрестив руки на груди.
— Да вот… вспоминаю, — киваю на афиши. — Помнишь, он на губернаторский прием собирался? Я тогда так расстроилась, что не пошла с ним. Он сказал, что у меня нет подходящего вечернего платья, а в джинсах на такой уровень не пускают. Я тогда весь вечер просидела дома, ела “Доширак” и ждала, когда он вернется.
Танька фыркает так громко, что я вздрагиваю.
— Юль, ты правда верила в эту сказку про платье? — она подходит ближе и смотрит на меня с искренней жалостью. — Ну пошла бы в блузке и юбке.
— Но он сказал…
— Он сказал то, что ему было выгодно, — перебивает Танька, и в ее голосе отчетливо звенит сталь. — Ты правда ничего не знала? Он тогда уже вовсю ухлестывал за дочкой владельца “Смоленских пекарен”. У той, между прочим, было три вечерних платья от Dior, и папа у нее —местный миллионер.
Миша просто не хотел, чтобы ты маячила под ногами и портила ему “охоту”. Ты для него была не женой, а спонсором и удобной ступенькой лестницы наверх. Вот честное слово, если бы у них всё срослось, он бы тебя сразу бросил. Но папенька этой дочки мужиком с головой оказался — на раз отшил такого кавалера. Дочурку под локоток взял и домой утащил, а Мише напоследок такую морду скорчил. Твой тогда очень расстроился. Это мне Инга рассказала, она там на приеме официанткой подрабатывала.
Медленно опускаюсь на край кровати. Яростно начинаю рвать афиши.Пополам, потом еще. Напоследок комкаю и несу в мусорное ведро. Дочка владельца “Смоленских пекарен”?
Вдруг вспоминаю, как Миша тогда вернулся с приема поздно, злющий как собака, и заявил, что “там было душно и неинтересно”, а от самого духами несло женскими. Я тогда спросила про этот, а он мне:
— Губернаторша обниматься полезла поздравляя.
Я и поверила. А вот, значит, с кем он обнимался.
Злюсь. Внутри меня что-то звонко щелкает. Еще одна тоненькая ниточка, привязывавшая меня к этому человеку, обрывается. Становится почему-то приятно и пусто. И в этой пустоте вдруг так необыкновенно легко дышится. Зато стены начинают невыносимо давить…Правильно решила-- и уехать и квартиру сдать.
Понимаю, что мне надо срочно выйти на воздух. Буквально выбегаю из квартиры, сунув Таньке ключи, и иду туда, куда ходила в детстве, когда становилось тошно. К Смоленской крепостной стене.
Древние, потемневшие от времени кирпичи уходят вдаль, как каменная река. Иду вдоль стены, касаясь рукой шершавой поверхности, и чувствую, как город забирает мою боль. Смоленск умеет лечить. Он видел столько войн и столько потерь, что мои личные драмочки кажутся ему просто пылинками на ветру.
Дохожу до знакомого сквера и останавливаюсь перед любимым памятником — “Благодарная Россия — Героям 1812 года”. Массивная скала, на вершине которой два больших орла защищают гнездо, а по камням к ним крадется галл в доспехах и с обнаженным мечом.
Любимый памятник. Идея предельно ясна: остановить удар. Кладу ладонь на горячий от солнца постамент.
— Спасибо, — шепчу я, не зная, к кому именно обращаюсь.
К городу, к памятнику или к самой себе, наконец-то повзрослевшей и посмотревшей на мир без розовых очков.
Гуляю по набережной Днепра. Смотрю, как солнце медленно садится за реку, окрашивая воду в цвета расплавленного золота. Думаю о Питере. О коммуналке. О странном мужчине в костюме, в которого я вляпалась с мороженым. О брате, который нагло врал мне в глаза. Об Арине Рудольфовне с ее предсказаниями.
Я больше не та испуганная мышка, которая боится собственной тени.
На следующий день я уже подписываю договор аренды. Уже с утра звонит приятная семейная пара и без лишних проблем снимает мою двушку. Собираю последние коробки. Вещей совсем немного: ноты, пара платьев, любимая вазочка да фотография родителей.
Поезд до Питера уходит поздно вечером. Сижу у окна, глядя на мелькающие огни станций, и пытаюсь расслабиться. Но телефон в кармане вдруг предательски вибрирует.
Сообщение от Кольки: “Жульк, я в Сочи, тут жара, родители передают привет. Не скучай! Если меня будут искать — говори, что уехал надолго”.