«Будь моей грешницей»

Мне было нелегко держаться от неё подальше после того, как я отведал её сладкую тугую киску на своей свадьбе, и после той ночи со Сэмми в её комнате почти две недели назад. Её вкус ещё несколько дней держался у меня во рту, сводя с ума желанием повторения. Но каждый раз, когда я пытался к ней приблизиться, она сразу же давала отпор. Маленькая чокнутая психопатка даже спала с огромным ножом под подушкой, только и ждала, когда я попытаюсь вбить её в матрас, чтобы перерезать мне горло.

Я отрываю взгляд от её фигуры и окидываю взглядом стол. Эйб занят тем, что игнорирует всех и запихивает в себя еду. Если кто и ненавидит общество своих родителей сильнее меня — так это он. Потом отец и Питер: оба терпеливо слушают, как мать разглагольствует то про одну семью, то про другую. Интересно, мечтает ли отец тоже её зарезать? Я бы не удивился.

Взгляд останавливается на Саре Мерсье — и я вижу, что она смотрит на меня с суровым выражением. Что она видит, когда смотрит на меня? Мальчика, которым я когда-то был и который обожал горячий шоколад, что она готовила нам во время ночёвок у неё дома? Или мужчину, которым я стал? Того, кто собственник и влюблён в её сына? Или она боится, что я стану как отец и буду использовать Дайну, чтобы карабкаться по золотым ступеням Братства в погоне за властью?

Её глаза отрываются от моих, и она поворачивается смотреть на Дайну, которая вилкой перекладывает еду по тарелке. Она почти ничего не съела и весь ужин держалась необычно тихо. Все её мысли о том, что мы будем делать позже? Моя маленькая серийная убийца сидит и фантазирует об убийстве?

Мой план — подарить ей это убийство. Этот подарок очень важен для меня, потому что мне нужно завоевать Дайну. Мне нужно, чтобы она хотела меня так же, как хочет Сэмми, и была со мной такой же раскованной, как с Эйбом. В глубине души я знаю, что не должен ревновать ни к одному из них: в конце концов, именно я на ней женат. Именно моё имя она носит, и именно моих детей она родит первыми.

И всё же это не останавливает рану, которая постоянно гноится внутри меня, наполненную ядом. Ту, что твердит: я меньше. Что мне никогда не будет достаточно. Ни для Дайны, ни для отца, ни для Абрахама, ни для этого ёбаного мира, в котором мы живём. Я был недостаточно хорош, чтобы Гейб остался в живых ради меня. В Иезекииле Ротсее всегда будет чего-то не хватать. Всегда будет недостаточно для кого угодно.

Я хочу, чтобы Дайна остановила эту рану, не дала ей гноиться ещё глубже. Я знаю: она может изменить то, как я вижу себя, — своей привязанностью и верой в меня. Я теряю человечность понемногу, пока от меня ничего не останется. Когда мы были детьми, её любовь и восхищение были для меня всем. Моя маленькая Белоснежка — идеальная и нежная, как принцесса из сказки. Всегда готовая успокоить мою ноющую душу одним объятием. Мне нужна обратно та её версия. Мне нужна моя Белоснежка.

— Иезекииль, ты слушаешь, мальчик? — спрашивает отец с главного конца стола, и мне приходится вытряхнуть себя из мрачных мыслей.

— Он слишком заворожён своей очаровательной женой, правда, сын? — с ухмылкой спрашивает Питер.

— Прошу прощения, отец. Я отключился, когда мать начала описывать, что кто-то ел. — Я изображаю зевок, а Дайна пинает меня под столом по голени, стараясь сдержать улыбку. Я подмигиваю ей и снова переключаюсь на отца.

Сэмми ловит мой взгляд чуть дальше за плечом отца — стоит на страже с абсолютно пустым выражением. Я знаю, что он мне не доверяет. Не верит, что мои чувства к Дайне настоящие. Он, блядь, ошибается насчёт меня, и я с нетерпением жду момента, когда докажу ему это. Она для меня такой же приоритет, как и для него. Возможно, я не всегда это показывал и ненавижу себя за то, что когда-то отвернулся от неё, — но я больше не позволю, чтобы с ней что-то случилось. Я пообещал Габриэлю, что всегда буду её защищать, и больше не намерен нарушать это обещание.

Она моя. Я никогда не позволю никому отнять её у меня. Ни ему, ни отцу, ни даже смерти.

— Я сказал, что нам, мужчинам, следует удалиться в кабинет выпить после ужина и обсудить дела, а женщин оставить с кофе и изысканными десертами. — Отец приподнимает бровь вопросительно, на лице — недовольство.

Серьёзно, когда он не раздражён моим присутствием? Ему стоило бы продолжать пытаться завести идеального сына. К несчастью для него, для этого пришлось бы продолжать трахать мою мать. А мы все знаем: он предпочитает чужих жён своей.

— Конечно, — киваю я и поднимаюсь из-за стола. Взгляд встречается с глазами Дайны в последний раз, прежде чем я выхожу из комнаты вместе с остальными мужчинами.

Я останавливаюсь, не переступив порог, не в силах удержаться от ещё одного взгляда на неё — словно какой-то влюблённый придурок. Оборачиваюсь на свою Белоснежку и вижу, как она застенчиво улыбается мне. Тёплое ощущение ударяет в грудь. Она прекрасна — даже в этом отвратительном светло-зелёном платье, которое мать прислала ей надеть. Надеюсь, она позволит мне содрать его с неё, прежде чем мы отправимся в сегодняшнее ночное приключение.

Сэмми следует за мной из комнаты и по коридору в кабинет — моя новая неизменная тень. Я наблюдаю, как он снова занимает позицию у дальней стены, надеясь, что о нём забудут.

Я сажусь напротив Абрахама, который кривит губы в усмешке, пока отец наливает дорогой скотч в бокалы и раздаёт их. Эйб зашёл сюда раньше под предлогом, что ему нужно выпить, чтобы справиться с отцом, и подсыпал снотворное в отцовский кокс. Ублюдок до сих пор хранит его в серебряной металлической шкатулке в одном из ящиков стола в кабинете. Мне почти хочется закатить глаза оттого, как легко он даёт себя подставить.

— Итак, стоит ли нам ожидать звуков внука до конца года? — интересуется отец, протягивая мне бокал, и я вижу, как Эйб давится глотком своего напитка. Вопрос заставляет меня замереть. Я даже не спросил, принимает ли Дайна что-нибудь, когда трахал её на свадьбе. Священным Жёнам запрещено использовать средства контрацепции — их поощряют быть племенными кобылами для Ордена. Может ли она уже носить моего ребёнка?

Я вырываю себя из волны удовольствия, которая проносится сквозь меня при мысли о том, как её живот наполнится и округлится моим ребёнком. Она наверняка что-то принимает. Она все эти годы трахалась со Сэмми, и он не стал бы рисковать забеременеть. Это было бы трудно объяснить при требовании, чтобы она была девственницей до свадьбы со мной. Что бы она ни принимала — я хочу, чтобы она это прекратила и немедленно была наполнена моим отпрыском.

— Мы определённо стараемся, — лгу я сквозь зубы, делая большой глоток.

— Хорошо, очень хорошо слышать, сын. Чем скорее она начнёт производить наследников для Ротсеев — тем лучше. Армии Господа нужны солдаты Братства, чтобы сражаться со злом в мире, — восклицает Питер, усаживаясь рядом с сыном, который кривит губы от этих слов.

— Все владения Кэмроузов перейдут к тебе в ближайшие день-два, Иезекииль. Святой Отец, кажется, тянет с освобождением огромного состояния Дайны. Как только ты получишь его в своё распоряжение, вместе с состоянием Ротсеев наша семья станет второй по богатству в мире — уступая только самому Святому Отцу. — Отец подходит к столу, достаёт серебряную шкатулку, возвращается и ставит её на стол между нами.

Краем глаза я вижу, как Сэмми шевелится — всё его внимание приковано к словам отца. Неужели он не понимал, насколько богата была семья Кэмроузов? Что Дайна должна унаследовать всё это, чтобы потом передать будущему мужу? В нашем мире состояния держатся в трасте по женской линии и переходят к мужчинам, которые на них женятся. Дайна Кэмроуз Ротсей была и остаётся одной из самых богатых людей, дышащих на этой богозабытой земле.