«Будь моей грешницей»

— Я… владею… тобой, а ты владеешь мной. Теперь будь хорошей девочкой для папочки и кончи на мой толстый член. — Он снова шлёпает меня по заднице. Одновременно рука оставляет грудь и бьёт меня по лицу — прежде чем притянуть к губам для ослепляющего поцелуя.

Я должна сопротивляться. Должна попытаться вернуть хоть каплю рассудка. Но взрыв удовольствия вспыхивает у основания живота и заставляет глаза закрыться, когда я отрываюсь от поцелуя. Все мысли уносятся под звук наших тел, яростно шлёпающихся друг о друга на большом открытом пространстве, наполненном природой. Я позволяю ему брать то, что он хочет, и даю эйфории взорваться внутри ослепительным потоком жара и света.

Всё тело напрягается, дыхание сбивается, белые пятна мелькают на периферии зрения. Рука Эйба обвивается вокруг горла и сильно сжимает.

— Кончи для меня, моя маленькая шлюшка. Облей мой член всеми своими соками. Покажи мне, как тебе нравится, когда я тебя использую. Как тебе нравится быть моей. — Он стонет, кончая глубоко внутри меня. Тепло его спермы, затопляющее киску, — последний толчок, который сбрасывает меня головой вперёд прямо через край.

Я кончаю в потоке эмоций и жара — тело вспыхивает изнутри, а потом обмякает в его объятиях, когда он отпускает горло в последнее мгновение, прежде чем тьма пытается забрать меня. Я падаю вперёд на его тело, глаза плотно закрыты, дыхание вырывается прерывистыми всхлипами.

Когда наконец удаётся открыть глаза, я отстраняюсь от его крепких объятий и смотрю вниз. Он — сплошная грязь и листья. Лицо раскрасневшееся и потное, глаза светятся золотым светом. По его лицу пробегает целая гамма эмоций — одна сменяет другую, пока не остаётся только удовлетворение.

И вот в этот самый миг — когда он смотрит на меня снизу вверх смесью того мальчика, которого я когда-то знала, и беспощадного мужчины, которым стал, — я понимаю: я отдала ему больше, чем просто тело. Я отдала ему разум, сердце и надежды на будущее. И до сих пор не знаю, использует ли он это, чтобы ранить меня или сломать.

— Ну надо же, как, блядь, уютно у вас тут в лесу — трахаетесь, как животные в грязи.

Глава 40

Защитник

Сэмми

— Ну надо же, как, блядь, уютно у вас тут в лесу — трахаетесь, как животные в грязи.

Слова срываются с губ и оставляют во рту привкус пепла, пока я смотрю вниз на женщину, которую люблю больше жизни, — лежащую на мужчине, который является нашим врагом. А он — враг? Способен ли он по-настоящему причинить ей боль? Кто из них двоих опаснее для Дайны?

Она резко поднимается с его тела, словно я ударил её молнией, и спешно слезает, широко раскрыв глаза — глубокого сине-серого оттенка, как затишье перед бурей, и полные вины. Когда я смотрю глубоко в эти завораживающие глаза, меня охватывает потребность, тоска защитить её от этого мира, который хочет использовать и ранить. Она моя. Моя Ночная звезда. Единственная причина, по которой я живу.

Часть меня хочет утешить её — зная, что это было неизбежно, что они всё равно заявят на неё права и какая-то часть её всегда будет принадлежать им, так же как она всегда будет принадлежать мне. Другая часть — та, что полна мужской агрессии, — хочет обвить пальцы вокруг её горла и сжать, пока она не перестанет дышать, за то, что снова предала меня с одним из этих привилегированных ублюдков.

Я отгоняю эти мысли. В глубине сердца я знаю: здесь происходит не это. Она моя, но она и их тоже. Это осознание приносит лишь отчаяние и гнев. Мне придётся делить её, если я хочу сохранить. Они могут помочь мне защитить её от Братства, от этого мира, который стремится её уничтожить, — и от неё самой.

— Раз вы двое помирились, может, вернёмся к делу? Или хотите ещё поваляться на лесном полу? — раздражённо спрашивает Иезекииль, нервный тик дёргает его челюсть.

По щеке Дайны скатывается слеза, пока она пытается собрать ткань платья и прижать к себе, чтобы скрыть то, что сделала. За первой следует вторая, и вскоре по прекрасному лицу течёт река бриллиантов. Я подхожу ближе и позволяю себе упасть на колени перед ней, притягиваю к себе и сжимаю руками, словно стальными обручами.

Шлюзы распахиваются настежь — она падает передо мной на землю и рыдает в грудь, слёзы пропитывают перед рубашки. Я слышу, как двое других возятся позади, но игнорирую их. Этот момент — только наш, и я не позволю им его осквернить.

Голос дрожит, когда я крепко её обнимаю:

— Всё хорошо, Ночная звезда. Ты в безопасности, детка. Я больше не злюсь. Ты ничего плохого не сделала. Всё будет в порядке. Мы всегда будем вместе — ты и я.

С губ срывается тяжёлый выдох принятия нашей ситуации.

— Просто теперь в нашей группе ещё двое. Мне придётся научиться делить тебя, Ночная звезда. Это будет нелегко, но я отказываюсь тебя отпускать. И не могу жить без тебя. Ты всегда будешь и моей тоже. Ничто этого не изменит.

Она отстраняется, поднимает голову и дарит мне грустную, уязвимую улыбку, которая не достигает глаз.

— Прости, Сэмми. Я… я предала тебя. Ты должен верить… мне. Я люблю тебя. Я… мне нужна ты. Пожалуйста, не оставляй меня.

— Никто никого не оставляет! Вы оба — вставайте с лесного пола. У нас есть дела, — ворчит Иезекииль сзади.

Удивлённые глаза Дайны вопросительно смотрят на меня, но я так же растерян, как и она. Понятия не имею, о чём он говорит. Я поднимаюсь с земли и поднимаю Дайну на ноги — замечаю следы зубов на челюсти, красное пятно на щеке, похожее на пощёчину, и уже проступающие синяки на шее от пальцев Абрахама.

Кулак вылетает раньше, чем я успеваю себя остановить, и врезается Эйбу прямо в рот, заставляя его отступить на несколько шатких шагов.

— Это за то, что ты вёл себя с ней, как, блядь, животное. Она не одна из твоих шлюх, которых можно мучить, Абрахам Мерсье. Я убью тебя, если ещё раз попробуешь такое с ней.

Он смотрит на меня глазами, полными белой ярости и адреналина, кулаки сжаты по бокам, вена на шее вздулась, — а потом кивает. Понимает ли он, что это была не пустая угроза, а обещание? Если он причинит ей боль или предаст — я убью его.

— В его защиту — хотя на самом деле она ему не нужна и он её не заслуживает, раз только что вбивал мою жену в землю, — она, похоже, дала сдачи не хуже, чем получила, — невозмутимо замечает Зик, и напряжение спадает. С губ Дайны срывается смешок, и вот уже смеёмся мы с Эйбом.

— О какой хрени ты говорил, Зик? Что у тебя на уме? — спрашивает Дайна, начиная отходить от всех нас обратно к дому. В тот миг, когда она проходит мимо меня, я замечаю кровь на спине её васильково-голубого платья. Зик, должно быть, тоже замечает — потому что хватает Эйба за грудки грязной белой рубашки и притягивает к себе.

— Она, блядь, истекает кровью, Эйб. Ты зашёл слишком далеко. Ты причинил ей боль! — Он отталкивает его, с губ летит слюна, лицо пятнами краснеет от гнева. Значит, у хорошего старого Иезекииля порог терпимости — когда Дайна начинает кровоточить. Полезно знать.

Дайна останавливается на следующем шаге и оборачивается через плечо — на лице гримаса.

— Это был камень, Зик. Меня это не волнует, и тебя не должно. Я не какая-то нежная розочка, которой нужны мягкие прикосновения. — Пожав плечами, она босиком идёт по газону к дому, игнорируя троих обуреваемых гормонами ублюдков позади.

— Блядь, мы все пропали, да? Смотрите на нас — дерёмся из-за неё и таскаемся следом, как влюблённые щенки. — Абрахам проводит рукой по рту, смахивая кровь с губ после моего удара.

— Ты бы что-то изменил, Абрахам? — спрашиваю я, нуждаясь услышать ответ.