Страница 9 из 101
Я стала их букой, вестницей смерти, терпеливо ждущей, чтобы забрать их души и утащить с собой в ад. Когда моя расплата будет завершена, он тоже заплатит цену своего предательства, но время для этой мести ещё не пришло. Я только начала.
Я обмакиваю кисть в остывшую кровь, слушая успокаивающий ритмичный звук его дыхания, и пишу на стенах слова Бога, в которого больше не верю. Того, из которого Братство вытравило всё доброе и божественное.
С последним взглядом на одного из дьяволов, предавших мою семью, я сдерживаю потребность ощутить его бьющееся сердце в своих руках. Скоро. Скоро я получу свою месть над этим и над другим. Они заплатят всем, что у них есть, включая последние вздохи.
Он будет плакать ради меня. Будет кричать ради меня и умолять меня о милосердии. В конце это послужит лишь колыбельной для моего сладкого сна. Голоса ангелов будут ликовать, ибо я очищу этот мир ещё от одного подобия зла.
— Спи спокойно, милый принц. Скоро увидимся, — шепчу я, посылая ему воздушный поцелуй.
Я бесшумно двигаюсь по комнате, бросая последний взгляд назад, когда вхожу в его ванную и вылезаю через открытое окно. Их высокомерие помогает моему делу. Они думают, что здесь в безопасности. Неприкасаемы. Я здесь, чтобы доказать, что это не так. Они — добыча в моей паутине, и пора начать развлекаться со своей невольной, ничего не подозревающей едой.
Как только я выбираюсь из окна и спускаюсь по трёхэтажному кирпичному фасаду обратно на землю, я снова могу дышать. Сердцебиение — барабанный ритм в груди, кровь бешено несётся по жилам, слишком громко в ушах. Охота. Азарт. Эйфория погони заставляет тело петь.
— Что так долго, Ночная звезда? Я уже начал волноваться.
Его голос прорывается сквозь ночной воздух — ощущение бархата по разгорячённой коже. Хриплый и тихий, но полный тревоги, упрёка и требования. Дрожь пробегает по позвоночнику от звука, наполняя меня потребностью — потребностью найти утешение в его сильных руках.
Это должно было вызвать ярость. Я уже убивала мужчин и за меньшее. Ни один мужчина больше не будет контролировать мою свободу. Он — исключение. Он всегда будет исключением.
Его преданность больше не принадлежит Богу, которого он не может видеть, или ордену, что оставил его испещрённым грехами и заставил верить, будто он ниже них. Нет, его преданность и молитвы теперь возносятся у моего алтаря. Я — его величайший грех, слабость и вечное спасение; он — моё.
— Столько, сколько нужно было, старик. Теперь сделано; скоро он проснётся и увидит ужас и панику, которые я оставила. Не могу дождаться, когда увижу его реакцию, когда поймёт, как близко был к смерти.
На его лице мелькает раздражение от ненавистного прозвища.
— Ты можешь ошибаться, Дайна. Он может их предупредить.
Его пальцы скользят по воротнику моей чёрной, обтягивающей рубашки, вызывая мурашки по коже. Дрожь грозит пробежать по всему телу от жара, исходящего от его восхитительного тела. Адреналин всё ещё правит мной, и мне больше всего хочется оседлать его лицо до сладкого забвения теперь, когда дело сделано.
Облегчение приходит ко мне теперь только двумя путями. Только два способа успокаивают демонов, пробуждающих яд внутри меня. Трахаться или убивать. Раз я не убила того ублюдка, спящего под замком, мне нужно трахаться. Мне нужно оседлать лицо Сэмми, член или, ещё лучше, и то и другое, пока я не разлечусь и не рассыплюсь под его ласками.
— Не предупредит. Они оба всё ещё считают себя неуязвимыми. Это означало бы подрезать себе крылья. Они не сделают этого добровольно.
Я вздыхаю и закрываю глаза, когда его тёплая кожа касается моей, а аромат обволакивает меня в ночном воздухе.
— Блядь, надеюсь, ты права, Ночная звезда. Пойдём обратно, пока нас не заметили. Ты всё ещё должна мне раунд с этими хорошенькими, пухлыми губами, растянутыми вокруг моего члена. Я не намерен отказывать себе или быть нежным с тобой сегодня ночью.
Я ухмыляюсь его явной потребности, когда он плотно прижимает твёрдое тело к моему. Он может сколько угодно отрицать это перед собой, но мои грехи возбуждают его так же сильно, как и меня. Ему нравится наблюдать, как я мщу, и он извлекает выгоду из последствий моей ярости. Он разворачивает меня твёрдой хваткой за плечо, пока я не оказываюсь лицом к нему, и он может прочитать выражение на моём лице.
Один из нас окажется на коленях до того, как через несколько коротких часов взойдёт солнце. Может, это буду я, но я ничуть не сомневаюсь: в любом случае Сэмми будет молиться у моего алтаря и поклоняться всем моим дырам. Одна эта мысль вызывает влагу из нутра, заставляя меня тереть бёдра друг о друга в поисках трения.
— Уже мокрая, детка? Твоя хорошенькая киска уже предвкушает, как её используют, как ту развратную шлюху, которой ты являешься?
Его рука выстреливает и обхватывает тонкий столбик моей шеи, пальцы сжимаются, а тёмно-синие глаза смотрят в мои, освещённые мрачным серебристым сиянием луны. Они соперничают с глубоким ночным небом вокруг нас, и, как и это небо, видели столько страданий и боли.
Что он видит в их глубинах? Мои грехи напоказ? Мою развратность, потому что я наслаждаюсь кровопролитием? Потребность и готовность быть использованной только им?
Быть поставленной на колени, тело использованным любым способом, который он сочтёт нужным, принимая при этом удовольствие, которое он даёт. Он называет меня своей шлюхой и блядью. Если бы эти слова когда-нибудь сорвались с уст другого мужчины, обращённые ко мне, я бы вырезала тому язык. Сэмми же может называть меня так с честью.
Он понимает глубину нашего общего опыта и всего, что мы вместе пережили. Ад, который мы оба пережили от рук Ордена. С его греховных губ эти слова — изысканное лакомство. Я всегда буду его шлюхой по собственной воле, а он всегда будет моим клинком и моей тенью.
Мы — две разбитые и испещрённые шрамами души, нашедшие друг друга в самых невероятных обстоятельствах — в аду. Судьба забросила нас в это пекло, но каким-то образом, вопреки всему, мы нашли путь друг к другу.
Союзники. Усталые души. Сломленные.
Он держит осколок моего запятнанного сердца и хрупкого рассудка в своих крепких, терпеливых и непоколебимо верных руках. Я сжимаю кусок его разочарованного и усталого сердца в своей окровавленной хватке. Мы — воплощение трагедии, души, сплетённые страданием и болью.
С последним взглядом на открытое окно я вырываюсь из хватки Сэмми и делаю шаг вперёд, прочь от потребности в кровопролитии — пока. Если через несколько часов я всё ещё буду жаждать крови, я вымещу это на его коже, как он — на моей.
Глава 6
Отрекшийся
Зик
«Остерегайтесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей шкуре, а внутри являются свирепыми волками».
Блядь, этот ублюдок теперь цитирует «Матфея». Мои глаза пристально смотрят на неряшливые красные слова, нарисованные на стене — той самой, что прямо напротив кровати. Этот больной ублюдок знал, что это будет первое, что я увижу, когда открою глаза и сяду. От этого почти случился сердечный приступ.
Как я мог проспать, пока кто-то был в моей комнате, в нескольких шагах от меня? Ублюдок мог убить меня во сне — и всё же не стал. Вместо этого играл со мной в больные игры, оставляя кровавые отпечатки пальцев на простынях и размазывая красную дрянь по стенам.
Блядь, неужели это кровь? Не может быть, правда?
Я наклоняюсь ближе, вдыхая слова, напечатанные на моих безупречно белых стенах. Резкий запах ржавчины и железа мгновенно обрушивается на чувства — кровь. Ублюдок действительно стоял здесь и писал всё это кровью, пока я спал не дальше восьми футов. Что. За. Хрень. Это полный бред.