«Будь моей грешницей»

— Никто не выше праведности Ордена, Абрахам. Мы не можем позволить безумным ублюдкам сеять восстание и самим решать, кого из наших добрых основателей призвать к вратам Божьим.

Он вздыхает, и я наблюдаю, как носок его безупречного, блестящего чёрного ботинка упирается в щёку девушки — рот всё ещё раскрыт в уродливом крике. Под этим углом почти кажется, будто он хочет, чтобы она лизнула ботинок или засунула его целиком в рот. Не удивлюсь, если он увлекается каким-нибудь стрёмным кинком. Впрочем, я сам котёл, что обзывает горшок.

— Да-да. Праведность Ордена. Бог всегда на нашей стороне. Мы творим его доброе дело, правда, пап?

Я застёгиваю штаны и встречаю взгляд Зика с его предостерегающим блеском. По тугому выражению лица видно: он хочет, чтобы я сбавил тон и не давал отцу повод меня наказать. А тот получает от этого огромное удовольствие.

— Вы двое будете работать вместе с Эммануэлем, чтобы найти этого призрака и устранить его, Абрахам. Это твой долг как моего сына и как дитя Божьего. Ты будешь карающей рукой Господа. Приведи этого язычника к покаянию перед Орденом.

Он разворачивается на каблуках, бросив последний взгляд на киску шлюхи, и выходит из комнаты. За ним — Ной, а охрана спешно удаляется следом.

Зик посылает воздушный поцелуй глазеющему засранцу, который врезается в идущего впереди в спешке выбраться из комнаты и подальше от нас.

— К чёрту это дерьмо. У меня нет никакого желания выслеживать этого ублюдка.

Я хватаю бутылку виски со столика и делаю огромный глоток. Жжение, растекающееся по желудку, — желанное облегчение после общения с моим мудилой-отцом.

— Предпочитаешь, чтобы они попытались лишить нас жизни? — спрашивает Зик, забирая бутылку из моей руки и делая свой большой глоток.

— Пусть попробуют.

Глава 5

Грешница

Дайна

Несколько дней спустя.

Каждое движение моей матери наблюдали, разбирали, контролировали и подавляли. Пока она не стала лишь мухой в хитрой и беспощадной паутине, ожидающей смерти. Как и столько женщин, насильно ввергнутых, а позже рождённых в этот ёбаный мир.

Её безжалостно передали Ордену в качестве наглядного урока другим семьям Братства. Примером для других жён и детей, чтобы те видели, что случится, если патриарх твоей семьи предаст Братство. Смерть была бы милостью — поэтому, конечно, они в ней отказали.

Имя моей семьи и её прегрешения стали сказкой про буку в твоих дневных и ночных кошмарах. Шёпотом разуму о невидимых ужасах. О тех, от которых они не хотят, чтобы ты просыпался, потому что наслаждаются ужасом, который вселяют. Это держит тебя податливым, сломленным и потрясённым до глубины души, уже не знающим, где верх, и позволяет им контролировать сам воздух, которым ты дышишь.

Тело моего отца так и не нашли — по крайней мере, не целиком. Видео, которые заставляли меня смотреть, заставили стать свидетельницей нашего тяжёлого падения с высот. Те же самые, что заставляли смотреть мать и брата, убедили нас: он никак не мог выжить после садистской и мучительной кары, которой Орден требовал за его грехи — покаяния, которого они требовали тяжёлым кулаком на горле и острым клинком в боку.

«Времена неведения Бог пропускал, ныне же повелевает людям всем повсюду покаяться».

Грехи сомнения. Грехи свободной мысли и предательства. Из всех грехов, которые можно было совершить, мой отец выбрал те, что обрекли на проклятие не только его душу, но и души всей семьи. Братство не ведает понимания или прощения. Нет, они — демоны и гадюки в человеческой оболочке.

Меня приковали к стулу и заставили часами, а потом днями напролёт смотреть, как через видеосвязь они отрезали от него куски. Как он каялся в грехах, взывая в муках к Богу, который не отвечал и оставил его в их демонических руках.

С каждым мучительным, болезненным разрезом они наносили ещё один удар по моей собственной запятнанной, усталой и юной душе. Его леденящие кровь крики, которые я до сих пор слышу, стоит только закрыть глаза, преследуют меня. Их жалобный звук, никогда не приглушающийся, стал колыбельной, которую я слышу по ночам. Той, звук которой теперь жажду — только уже в ином контексте.

Грех за грехом извлекали из его кожи, пока наконец крики не стихли и не осталось ничего, кроме разбитой, кровоточащей массы. Красное. Всё, что осталось от отца, которого я когда-то любила, — красное.

Наследие моей семьи — слабость, предательство, разрушение и грехи. Великое имя основателей и дом, низвергнутый грехами отца, который должен быть вычеркнут из жизни жены и детей. Так Орден сохраняет контроль и подавляет революцию и свободную мысль. Ничего из этого в этом мире больше не допускается.

Так же они создали чудовище, которым я стала. Ту, что пристрастилась к вкусу крови и возмездия. Ту, что полна решимости отнять у них всё, что им дорого, и сжечь изнутри.

Они назвали мою семью ужасами ночи, предостерегающей сказкой. Сделали нас буками — и я им стала. Теперь я преследую их дневные и ночные мысли. Терроризирую страхами о том, где ударю следующей. Кто этот смертоносный призрак? Откуда я пришла? Кто станет моей следующей жертвой и почему?

Теперь никто не безопасен от моего клинка или моей неумолимой мести. Потребность пролить их кровь всепоглощающа. Красное. Я окрашу этот мир в красное, и когда закончу, не будет ни отпущения, ни ангелов, что встретят их дома, ни прощения от божественного Бога.

Как Моисей когда-то видел, как казни обрушиваются на египтян, так и я стану казнью Ордена. Им следовало отпустить мою семью или убить нас всех разом. Теперь они понесут последствия того, что не сделали этого — по одному мучительному сантиметру, пока не останется ничего стоящего, и я, словно чума, опустошу их до самого ядра. Уничтожу всё, что им дорого, и очищу этот мир.

Огнём. Кровью. Ненавистью.

Милосердие — слово, которое я больше не знаю, и мольба, что падает на уши убийцы, как когда-то падала на мои. Я отдала душу дьяволу, и в знак признательности он принял мои деяния с распростёртыми объятиями.

Я провожу пальцем по серым простыням с высоким номером нитей и пышному матрасу, оставляя за собой красный след рядом с его спящей фигурой. С завистью наблюдаю, как его тело вдыхает и выдыхает в изнурённом сне. Сон — роскошь, на которую у меня больше нет времени: слишком много мужчин нужно убить.

О чём он мечтает, интересно? Видит ли перед собой свою драгоценную, привилегированную жизнь, свободную от страха, что кто-то отнимет всё, что он любит? Он лежит так мирно, не подозревая, что хищник всего в нескольких сантиметрах, готов и желает отнять его жизнь.

Но ещё не сейчас. Этот паук ещё не поиграл со своей добычей.

Чёрная Смерть. Нечистый Дух. Имена, которые теперь шепчут со страхом. Мой счёт тел пугает Братство. Они и не подозревают, что я — чёрная вдова. Уничтожаю злых мужчин повсюду, куда бы ни пошла.

Они никогда не подозревали женщину. Как могли? Нас считают слишком хрупкими, слишком покорными, чтобы устроить нечто подобное. Женщины Ордена считаются слишком легко манипулируемыми. Подчиняемыми. Униженными на коленях или с разведёнными ногами. Мы — сосуды, нужные лишь для удовольствия наших мужских собратьев и для рождения следующего поколения Братства.

Как сосуд может дать отпор? Откуда у неё навыки или стремление к чему-то подобному?

Иронично, как, потеряв всё, ты преображаешься. Ты умираешь и возрождаешься воплощением того, чего боится мир, что тебя разбил. Они отняли у меня слишком много. Отняли всё, что у меня было, всё, что когда-то было во мне хорошим, и оставили лишь тьму.