«Будь моей грешницей»

Изменилось бы всё, если бы узнали, что нам нравится не только делить шлюху-другую между собой? Что нам нравится удовольствие от того, чтобы оседлывать члены друг друга и глубоко заглатывать их в горло. Что мне его никогда не будет достаточно, а он без малейших колебаний сожжёт этот мир ради меня. Что Зик принадлежит мне, а я — ему. Связь, которую не смогли бы разорвать даже наши злобные отцы.

Да, для Братства Таинства это стало бы проблемой. Праведность и грех здесь идут рука об руку. Но не такой грех. Можно совершить почти все остальные и получить отпущение, но никогда не люби брата своего больше, чем повелел Бог, и уж точно никогда не глотай член этого брата. Что ж, к чёрту их и Бога заодно.

Я ухмыляюсь при мысли о лицах наших отцов, если бы они застали Зика глубоко в моей заднице или меня, заглатывающего его член. Они бы потеряли рассудок. Двое высокопоставленных основателей с сыновьями-сержантами, позорящими Братство и церковь. Попытались бы замять или сами развели бы костры, чтобы сжечь нас в адском пламени? Скорее последнее, на мой взгляд.

— Мы всегда можем отправиться ко мне в комнату или даже в лес?

Как только слова срываются с его губ, дверь комнаты распахивается, с грохотом врезаясь в стену. Ручка глубоко впивается в штукатурку, создавая оглушительный удар. Тело дёргается от желания вскочить и избить того, кто посмел войти в наше пространство и потревожить нас. Я сжимаю кулаки, чтобы подавить порыв наброситься и избить до полусмерти того, кто здесь, оборвав мой момент с Зиком. Осторожнее, твоё безумие опять начинает проступать.

Первым через дверь входит мой отец — на обветренном лице застыла гримаса. Он всё ещё в чёрной рясе Ордена с багровой вышивкой, отмечающей его как одного из Отцов-основателей. Хотя настоящим основателем был мой дед, а не он. Старый добрый дедушка помог разрушить мир, только чтобы отстроить его заново в этом ёбаном виде, а потом взял и умер, оставив остальным разгребать последствия своих злобных деяний.

Отец Зика, Ной, следует сразу за моим, а за ними — их охрана. Оружие наготове, чтобы устранить любую возможную угрозу Отцу-основателю. Я закатываю глаза на эту театральщину. Даже не понимаю, зачем отец утруждается. Он знает, что я его не боюсь, и здесь нет младших семей, перед которыми можно разыгрывать короля замка.

— Опять? Не могли хотя бы попытаться оставить их в живых дольше одной-двух ночей?

Он спрашивает с отвращением на лице, когда взгляд падает на тело мёртвой девушки, всё ещё распростёртое на полу, а потом скользит по нашим с Зиком обнажённым фигурам. На мгновение на лице мелькает подозрение, прежде чем он стирает его и надевает привычную маску разочарования, которую всегда носит рядом со мной. Я сужаю глаза и кривлю губы так, как, я знаю, заставляет его давление подскакивать и доставляет мне огромное удовольствие. Ему правда нужен ответ?

— Вы оба будете в часовне на рассвете для покаяния. Бог заставит вас искать очищения от грехов, мальчики, — увещевает нас отец Зика, Ной, отказываясь смотреть на тело. Слабый ублюдок. В буквальном смысле, потому что он регулярно трахает мою мать. Старый добрый папа любит делиться, а потом удивляется, откуда это у меня.

Если бы у меня не было черт психопата-отца, я мог бы подумать, что на самом деле отпрыск Ноя. Было бы немного стрёмно, учитывая, как я люблю принимать член Зика любым способом. Остановило бы меня, будь мы на самом деле сводными братьями? Вряд ли; что ещё один грех?

Когда ни один из нас не отвечает, двое их солдат бьют нас прикладами винтовок по затылкам. Я поворачиваю голову и смотрю вверх на Каина и Авеля — двух ёбаных засранцев, что преклоняются перед нашими отцами. Когда-нибудь я засуну эти две винтовки им в глотки. Тогда они смогут чествовать моего отца в аду, как и всех остальных демонов.

— Да-да. На рассвете. Часовня. Понял, — бормочет Зик и шире раздвигает ноги, когда ловит взгляд одного из охранников на своём проколотом члене. Я смотрю с дьявольской ухмылкой, как его член дёргается на коленях. Даже мягкий, он впечатляет размером и толщиной, не говоря уже о сексуальном, как чёрт, штанговом пирсинге на головке.

Парень краснеет и быстро отводит взгляд от члена Зика, прежде чем мой отец его заметит. Я бросаю ему грязную улыбку, прекрасно зная, что позже, когда будет дрочить, он будет мечтать о чудовище Зика. Оно впечатляет. Мне ли не знать. Я принимал его и в горло, и в задницу с шестнадцати лет, и со временем он только лучше научился им пользоваться.

Я возвращаю внимание к угрозе по имени мой отец.

— Тебе что-то нужно сегодня ночью, отец?

Я сажусь и начинаю натягивать штаны, игнорируя злые взгляды, которые он мне бросает. Он живёт тем, что разочаровывается во мне; зачем теперь что-то менять? У него было двадцать один год, чтобы привыкнуть. У меня — столько же, чтобы ненавидеть каждую клетку его тела.

— Сегодня нашли ещё одну семью. Основателя зарезали, а всех членов семьи сожгли. Никто из мужской линии не выжил.

Я резко поворачиваюсь и встречаю тёмно-карие глаза отца.

— Где?

— Через два штата. Эти мертвы уже как минимум день-два. Этот убийца становится всё смелее, Абрахам. Это уже шестнадцать основателей, убранных менее чем за год. Пятнадцать из них — внутри страны.

Он глубоко вздыхает и проводит татуированной рукой с эмблемой Ордена Братства по редеющим седым волосам.

— Они следят, чтобы наследники не выживали. Те умирают мучительно и уродливо вместе с основателем. Кто-то активно пытается обрушить хаос на Братство.

Зик фыркает и проходит мимо меня, чтобы схватить свою одежду, подмигивая глазеющему. Надо было догадаться, что он заметил, как тот смотрит на его член. Мало что ускользает от Зика. Даже если кажется, что он не обращает внимания, он всегда начеку. Именно это делает его таким опасным. Ты не видишь, как он подходит, пока уже не становится слишком поздно.

— Кто-то всегда пытается сеять хаос и свергнуть Орден. В этом нет ничего нового, Питер.

Он отмахивается от опасений моего отца так, как умеет только он — без тени раскаяния или страха перед последствиями. Иногда я думаю, нет ли у него желания умереть.

— Есть новые зацепки или мы всё ещё называем его призраком?

Я натягиваю рубашку через голову и прячу ухмылку в её складках, прежде чем голова снова появляется в проёме, а лицо становится привычной маской, которую я ношу рядом с моим ёбаным, жадным до власти отцом. Мне доставляет огромное удовольствие знать, что какой-то парень где-то решил, что убийство Отцов-основателей и их наследников — его удел. Чёрт, я бы аплодировал ему, если бы мог. Единственная проблема, которую я вижу: мы с Зиком — наследники Отцов-основателей, и у меня нет ни малейшего желания умирать.

— Ничего. Кто бы это ни был, он гладкий, осторожный и обученный. Знает, как избегать обнаружения, пока не становится слишком поздно, и следит, чтобы тела основателей находили в отвратительных и мерзких позах, а также гарантирует, что никто из линии основателя не сможет занять его место. Это обученный убийца, психопат. Тот, кто активно охотится на семьи основателей и полон решимости стереть нас с этой ёбаной земли, — сердито отвечает Ной, тело напряжено, а та безобразная вена на лбу пульсирует.

— Очевидно, он наказывает основателей за какое-то зло, которое причинили ему или его семье.

Я ухмыляюсь отцу и наблюдаю, как его губа кривится от отвращения, которое он не может скрыть. Слишком уж жаль моего старого доброго папы, что мама смогла родить ему только одного законного наследника. Уверен, я бы оказался на дне океана, будь у него ещё один сын. К его несчастью, Братство требует, чтобы наследниками были только представители мужского пола, и хотя я уверен, что где-то есть незаконнорождённые сёстры, братьев у меня нет.