Страница 6 из 101
Другая рука обхватывает моё тело, пальцы находят набухший, пульсирующий клитор, пока задница толкается навстречу вторгающемуся члену. Он так хорош внутри — растягивает и упирается в самый конец. Эта маленькая боль в сочетании с жёсткими шлепками толкает меня к самому краю обрыва, с которого я жажду броситься, но ещё недостаточно, чтобы нырнуть вниз головой. Образ двух мужчин, трахающих тугую киску вдвоём, вторгается в разум и заставляет меня карабкаться к вершинам оргазма.
Шлепки ускоряются и становятся яростнее, я сбиваюсь со счёта — дыхание слишком частое, — пока два его пальца не защипывают нежный клитор. Он одновременно вбивается в меня, и я взрываюсь потоком энергии и красок, что заполняют ночь за закрытыми веками. Нутро болезненно сжимается вокруг его толстой длины, погружённой глубоко, когда его рука перестаёт шлёпать и хватает меня за плечо, силой притягивая к себе, пока он тоже находит разрядку. Член трётся внутри, изливая тёплую сперму, покрывая дрожащие стенки.
— Блядь, Дайна. Твоя киска всегда так хорошо ощущается, когда обхватывает меня.
Голос хриплый, полный удовольствия и изумления, и удовлетворённая улыбка появляется на моих губах.
— Пойдём домой, Сэмми. Хочу сделать это снова, но уже в постели.
Глава 4
Лжец
Эйб
Удовлетворённый стон срывается с моих губ, когда Зик отстраняется от моего рта. Его тёмная бровь приподнимается, а зелёные глаза смотрят на меня с близкого расстояния. Тело нашего последнего «дара» всё ещё лежит между нами, пока оба наших члена мягнут внутри её разинутой, основательно использованной киски. Я чувствую, как наша общая сперма уже вытекает из неё и стекает по моим яйцам. Это ощущение вызывает на моих губах дьявольскую ухмылку.
Я отвожу взгляд и смотрю на её полусвесившуюся обнажённую фигуру. Она была хорошенькой штучкой, привезённой из одного из окраинных штатов, отданной и подаренной семьёй, чтобы услаждать и удовлетворять нужды Ордена. Жаль, что она отсюда никогда не уйдёт. Какая блядская трата.
Ещё одна дочь, по которой, возможно, будут скучать, но которую никогда не станут искать. Её семья, скорее всего, принадлежала к нижнему ярусу Братства, и единственная её цель — плодить покорность во всех её формах для наших развратных и праведных нужд. Она не первая и не последняя, кто никогда не появится снова после того, как её передали Ордену Братства Таинства.
Мне хотелось бы думать, что мы сделали ей одолжение, освободив от этой жизни, где она бы страдала — и далеко не всегда от рук двоих, которые показали бы ей удовольствие, как мы. Нет, среди простых смертных бродят ещё более худшие злодеи, чем мы.
— Её киска стынет, брат. Как бы я ни кайфовал, трахая их до смерти, холодная пизда мне не по вкусу.
Зик ухмыляется, выходит из неё и отступает назад — член всё ещё полутвёрдый и блестящий от нашей общей спермы. Он усмехается и направляет его к моим губам. Я широко открываю рот, и он вкладывает головку между губ, на долю секунды оставляя её на языке, чтобы я мог ощутить смесь нашей горькой, густой спермы и её терпкого мускуса на его стволе, а потом вбивается в самое горло, как тот засранец, каким он и является.
Он жёстко трахает моё горло глубокими толчками, заставляя принимать каждый карающий удар и глотать его толстую, проколотую длину до самого корня, пока я даюсь. Мой член дёргается внутри мёртвой девушки, снова твердея, и я двигаюсь в такт его движениям. На самое краткое мгновение я чувствую лёгкий укол вины за то, что продолжаю её использовать. Она была невинной — насколько это вообще возможно в этом психотическом мире, в котором мы живём.
Руки Зика обхватывают мою голову и заставляют открыть рот ещё шире, принимая его глубже в горло, пока воздух полностью перекрыт. Слёзы текут по щекам, пока он карает мой рот своим членом. Его вкус и запах — всё, ради чего я живу, зависимость, от которой я никогда не захочу излечиться.
Одна его рука нежно скользит по моему лицу, яркие изумрудные глаза встречаются с моими — с садистским блеском в глубине. Этот ублюдок однажды станет моей смертью. В буквальном и переносном смысле. Пальцы скользят по щеке, большой и указательный сжимают ноздри, перекрывая даже крошечный намёк на воздух, что ещё просачивался.
Я знаю, чего он хочет. Он хочет, чтобы я забился под ним, чтобы сопротивлялся. Он кайфует от борьбы и насилия, от контроля. Мой член твердеет и спазмирует внутри остывающей киски девушки, и я хватаюсь за его запястье, впиваясь пальцами в татуированную плоть как раз в тот момент, когда первые струи его спермы вырываются мне в горло, а покалывание оргазма пробегает по позвоночнику, прежде чем я снова кончаю в её киску. Её вес на моих бёдрах по-прежнему ощущается одновременно утешительным и отвратительным.
Когда мы оба истощены, он вынимает член из моего рта и плюхается рядом на кожаный диван, сталкивая девушку с моих колен, пока она с глухим стуком не падает на пол. Конечности раскидываются в разные стороны, оставляя её голой, открытой, а киску — текущей спермой. Глаза, кажется, не могут оторваться от этого мрачного и гротескного зрелища. Она — повреждённая и сломанная секс-кукла, кожа бледная, но уже несущая следы нашего насилия. Бледно-голубые глаза пусты, а выражение страха в последний миг всё ещё застыло на лице. Какая блядская трата.
— Хорошенькая была. Жаль, почти не сопротивлялась; могли бы подержать подольше, если бы дралась. Да и киска прилично тугая, пока мы её не растянули. Надо было сначала попробовать жопу, прежде чем избавлять от страданий.
Я ухмыляюсь на слова Зика. Он всегда смотрит на светлую сторону. Да, у трахания девушки до смерти есть светлая сторона. По крайней мере, она ушла в удовольствии. Так многие в нашем мире умирают в полной нищете и страданиях. Ужасно унылые смерти, если спросить меня.
— Может, следующую, Зик.
Я улыбаюсь в ответ, и он тянется большим пальцем, прижимая его к уголку моего рта. Палец двигается туда-сюда, вытирая, прежде чем он подносит его к губам и облизывает начисто.
— Ты оставил немного меня, засранец. Нельзя разбрасываться драгоценным золотым семенем.
Он хохочет, а я закатываю глаза на его выходки.
Он всегда был таким — лучом яркого солнца в моём кромешном чёрном мире. Не пойми неправильно: этот ублюдок садист, полный психопат и серийный убийца в процессе становления. Но мы с ним одной крови — две родственные и разрушительные силы, что замышляют неизбежный крах мира. Со временем, конечно.
Неустойчивы ли мы оба и развратны в своих нуждах? Конечно. Но кто в этом ёбаном мире «жри или тебя сожрут» — нет? Мы не создавали правила. Мы лишь используем карты, которые раздала судьба.
Привилегированнее ли мы мёртвой девушки у наших привилегированных ног? Конечно. Но ей не пришлось нести бремя быть дочерью высокопоставленного члена Ордена, не говоря уже о потомке двоих из его основателей.
Она наслаждалась свободой, пока её не отобрали. Мы же с Зиком обречены оставаться в ловушке — и в этой жизни, и в следующей.
— Уже так мрачен, Эйб? Мне пойти поискать другую киску, чтобы стереть эту хмурь с твоего лица, или ты предпочтёшь оседлать мой член до конца ночи?
— Ты знаешь, что мы не можем делать это здесь, засранец.
Я сглатываю желание, вспыхнувшее при упоминании о том, чтобы оседлать его проколотый член. Он вечно испытывает мою сдержанность, толкая к краю. Когда-нибудь, боюсь, я сдамся тьме внутри, и пути назад уже не будет.
Уже и так немалый риск — то, что мы творим здесь, в доме Братства, пока идут оргии. Поднимает ли кто-нибудь бровь, когда мы исчезаем со своими «дарами», чтобы насладиться ими вместе? Нет. Они даже не задают вопросов, когда те оказываются мёртвыми, как бедная девушка на полу. Большинство остальных тоже увлечены всяким стрёмным дерьмом. Правда, кто станет нас спрашивать?