Страница 10 из 101
— Какого хуя было так срочно, что я должен был мчаться сюда, засранец? У меня член был в горле у Элизабет!
Его недовольный и отвращённый голос достигает ушей в тот же момент, когда тяжёлые ботинки грохочут по паркету.
Я отвечаю пренебрежительным закатыванием глаз на его раздражённые комментарии. У него всегда член в чьём-то горле или в чьих-то дырах. В последнее время будто он не может продержаться больше нескольких часов без необходимости разрядки. Я не могу особо жаловаться, когда большую часть времени выигрываю от его отсутствия контроля. Сейчас, впрочем, мне совершенно неинтересно. Я продолжаю смотреть на красные слова и жду, пока он подойдёт.
— Что это за хуйня?
Слова срываются с его восхитительного рта, окрашенные гневом и намёком на панику. Уголок рта дёргается от звука. Мне не следует находить никакого веселья или удовлетворения в его тревоге, но я не могу устоять.
— Предупреждение, полагаю, от «Нечистого Духа». Похоже, я его чем-то не угодил и попал на радар.
— Иисус блядский Христос, Зик, это угроза. Лжепророки — что это значит? Этот псих вызывает Орден на бой? Он говорит об Отцах-основателях?
Татуированные, унизанные кольцами пальцы Эйба нервно проходятся по густым волнистым волосам — его случайная связь полностью забыта.
Мои руки сжимаются по бокам от желания вцепиться в его шелковистые, густые пряди и самому потянуть. Поставить его на колени передо мной и услышать его крики боли и удовольствия. Хочу причинить ему боль, увидеть, как его кровь стекает красным, как слова на стене. Я сильно прикусываю губу, пытаясь подавить потребность, что несётся по мне. Разрушение зовёт меня, словно соблазнительная маленькая шлюха, готовая раздвинуть ноги, лишь бы я исполнил её волю.
Я отворачиваюсь от словесной угрозы на стене и встречаю его тревожные янтарные глаза; между тёмными густыми бровями залегли морщины, губы плотно сжаты.
— Да, похоже, ублюдок именно это и делает. Меня забавляет, что он считает нас хищными волками. Неплохое описание.
Я наблюдаю, как тень тревоги пробегает по его чётко очерченному лицу. Лицу, которое я так глубоко запечатлел в памяти, что мог бы без труда воссоздать каждую деталь, создав безупречный портрет. Он — единственный человек, которого я люблю в этом опустошённом мире, — единственный, кто остался рядом. Незваный мысленный образ грозовых голубых глаз, полных страха, пытается вторгнуться в мысли, и я мгновенно захлопываю дверь перед этим нежеланным видением.
Эйб обычно безрассудный, а я — тот, кто волнуется. Сегодня, кажется, роли поменялись. Желание засунуть язык ему в горло и услышать стоны почти берёт верх. Я отвожу взгляд и снова смотрю на слова Бога на стене. Слова, которые оставил мне убийца в завуалированной угрозе. Фырканье срывается с губ; волки, и правда.
— Нужно убрать эту дрянь, прежде чем кто-то из охраны или слуг пронюхает.
Голос выходит ровным, хотя гнев и скользкий страх всё ещё текут по жилам. Он был здесь… так близко. Пока я спал, ничего не подозревая, словно бесполезный кусок дерьма.
Чем мне оттереть кровь? Оттирается ли кровь с гипсокартона? Этот ублюдок полностью испортил мне день этой хуйнёй. Он мог убить тебя во сне, придурок. Будь благодарен, что просто нужно стереть кровавые слова со стены, — гневно увещевает разум. Почему он не убил меня? Почему дразнил?
— О чём ты, блядь, говоришь? Убрать эту дрянь? Нет, сука, мы должны сказать твоему отцу. Этот психопат как-то пробрался сюда, несмотря на всю охрану, которая здесь ползает, и мог убить тебя.
Эйб подходит и проводит указательным пальцем по засохшим буквам. Дрожь пробегает по его позвоночнику от этого действия. Видит ли он мою смерть перед глазами?
— Нет. Мы, блядь, не можем этого сделать. Как только мой отец или твой узнают, что здесь произошло, нас посадят под замок, Эйб. В тюрьму. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Они, блядь, разлучат нас, чтобы сохранить своих драгоценных наследников и следующее поколение в живых.
Я хватаю его за грудь серой рубашки, притягивая к себе. Его глаза встречаются с моими, заглядывая глубоко в мою тёмную душу, губы приоткрываются со сладковатым дыханием. Он мой, и я не позволю нас разлучить.
— Никто не узнает, и нас не разлучат. Никогда. Ты, блядь, слышишь меня, Эйб? Ты принадлежишь мне. Я не позволю никому отнять тебя у меня. Ни моему ёбаному отцу, ни этому психотическому ордену, ни какому-то безумцу, притворяющемуся призраком.
Мои губы обрушиваются на его с жестокостью. Зубы сталкиваются, язык вторгается в тепло его рта. Я продержался добрых пару минут. Теперь сдержанность кончилась, и я намерен вкусить то, что принадлежит мне.
Его язык встречает мой удар за ударом. Одна рука находит путь к затылку, длинные пальцы обхватывают и сжимают шею. Другая скользит вниз по телу и хватает мой твердеющий член через тонкую ткань шорт, которые я натянул, увидев кровавые слова. Член дёргается под тканью, отчаянно желая, чтобы его пальцы обхватили толстую длину, а головка уже сочится предэякулятом, которым мне хочется покрыть его толстые губы.
Мне нужен он с отчаянием, которое не могу сдержать. Ужас и осознание, что я мог погибнуть во сне или проснуться на милости убийцы, поглощают меня. Я отрываюсь от его объятий, задыхаясь, и встречаю его взгляд, полный похоти.
Обычно мы соблюдаем осторожность; опасно открыто проявлять желания здесь. Слишком много верных приспешников наших отцов следят за домом, в котором мы оба живём. Они пришли бы в ярость, узнав наш секрет — что мы находим удовольствие и уединение в объятиях друг друга.
В их глазах мы никогда не сможем выйти за пределы братства или просто лучших друзей. Они остаются в неведении истины — мы родственные души, наша любовь чиста и нерушима. Мы двое… когда-то нас было трое… но теперь остались только мы. Боль пытается подняться во мне, возвращая воспоминания, которые я хочу похоронить — предательства, которые совершил.
Я отступаю от него и направляюсь к двери, плотно закрываю её, запираю замок и, для надёжности, засовываю стул, который держу рядом, под ручку. Я не недооценю попытку отца или кого-то из его охранников нарушить мою приватность. Не могу рисковать, что они застанут нас врасплох, но сейчас мне нужен Эйб так же, как воздух.
Он смотрит на меня с выражением, полным похоти. Язык высовывается и облизывает верхнюю губу, руки тянутся за шею, стягивая серую футболку через голову и отбрасывая на пол, прежде чем скользнуть к поясу чёрных спортивных штанов и сдёрнуть их. Он выскальзывает из чёрных незашнурованных ботинок и выходит из штанов. Солнечный свет льётся через окно, бликуя на маленьких серебряных штангах в каждом соске, дразня и соблазняя впиться в них зубами.
Полностью обнажённый, его толстая, мускулистая фигура — произведение графического и красочного искусства, от которого заплакали бы такие, как Микеланджело или Агасий. Эти ублюдки никогда не понимали истинного совершенства. У них не было Абрахама Мерсье в качестве музы.
Он весь мой, и я никогда не устану смотреть и ценить его тело. Две V-образные мышечные борозды на животе вызывают слюноотделение. Я двигаюсь к нему — лев, подкрадывающийся к добыче, — и наблюдаю, как он облизывает толстые губы в предвкушении. Толстый, твёрдый член качается о рельефный пресс, капли предэякулята стекают с грибовидной головки. Его готовность причинять мне боль, одновременно принося удовольствие, — моя зависимость, от которой я никогда не захочу излечиться.
Он любит погоню так же, как и я. Насилие — и потребность, и целительный бальзам для наших демонических и повреждённых душ. Единственное, что он, возможно, любит больше, — это когда я ставлю его на колени и требую принимать мой член без милосердия. Он покорен только мне; всем остальным достаётся его невыносимая доминирующая сторона.