«Будь моей грешницей»

Потом была чушь про составление меню на неделю. Кажется, я напугала повара до полусмерти, когда предложила подсыпать крысиный яд во все блюда для Зика и Эйба. Лицо мужчины стало бледным, как у призрака, и он выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок. Сказать по правде, я понятия не имела, как выбирать блюда. Чёрт, у нас дома почти всегда готовил Сэмми. Я могла сделать тост и, может быть, яичницу, не спалив дом, — но на этом всё. Я вернула выбор обратно в умелые руки шефа и просто подписала всё, что он решил.

А вчера Иезекииль прислал сообщение, чтобы я выбрала новое постельное бельё для нашего дома. Постельное бельё, вы серьёзно? Вот эта скучная хрень? Не могу дождаться, когда увижу его лицо, когда он поймёт, что я заказала всё чёрное и самое дорогое из доступных списков. Чёрное — как его чёртова душа за то, что заставил меня выйти за него. Мелко, я знаю, но девушке нужно брать месть там, где получается.

Элизабет опускает голову, глядя в пол, как все послушные слуги этого дома. Она боится меня — но по совершенно неправильным причинам. Я не собираюсь быть жестокой или избалованной хозяйкой, и я не по-настоящему безумна, как любят распускать слухи. Ну, может, чуть-чуть безумна. Как бы то ни было, я не собираюсь причинять вред никому в этом доме — за исключением тех троих разочаровавших меня ублюдков: Зика, Эйба и даже моего Сэмми. Он ещё мой Сэмми на данном этапе?

Я неспешно иду по роскошному каменному коридору с высокими арками и стенами цвета индиго, на которых висят бесценные картины с религиозными портретами. На мгновение меня охватывает ирония при их виде — будто члены этого дома могут быть спасены от греха. Не, блядь, вероятно. Для этого потребовалось бы очищение колоссальных масштабов, и даже тогда, думаю, мы всё равно остались бы проклятыми.

Я вхожу в комнату и замираю на месте. Глаза жадно и быстро скользят по фигурам троих крупных мужчин. Троих, которые никогда добровольно не оказываются в одной компании. Иезекииль стоит властной фигурой за огромным антикварным деревянным столом — весь в чёрном с головы до ног. Демон, который только и ждёт, чтобы вырвать твою душу из тела.

Чёрные завитки чернил видны из-под рукавов обтягивающей футболки и ползут вверх по шее, пока не скрываются в линии роста волос. Слабая татуировка на коже головы частично закрыта тёмными волосами. Изумрудные глаза устремлены на Абрахама — он даже не признаёт моего присутствия в комнате.

Его лицо искажено выражением, которое я не могу до конца прочитать. Это гнев, раздражение или тоска? Может, смесь всех этих чувств. Я наблюдаю, как язык высовывается и смачивает его полную нижнюю губу, — и нутро сжимается от этого зрелища.

Хотела бы я сказать, что он меня совершенно не трогает, но правда в том, что я уже была под влиянием желания к нему — ещё до того, как узнала, каково это, когда он глубоко внутри меня, или каков на вкус его рот. Теперь всё гораздо сильнее, и я это ненавижу. Ненавижу знать, что какая-то часть меня с готовностью снова и снова раздвинет перед ним ноги. Что я жажду ощущения его жёстких губ на своих и его руки, сжимающей горло, пока я не смогу вдохнуть.

Абрахам сидит в одном из больших бордовых бархатных кресел с высокими спинками и пристально смотрит в пламя камина перед собой. Его волнистые шоколадные волосы блестят в тёплом свете оттенками каштана, жжёной умбры и бронзы. Локти опираются на колени, руки сложены перед собой домиком, тело наклонено вперёд. Как змей в Эдемском саду — воплощение греха и порока, и мне хочется откусить от этого яблока.

Его взгляд на мгновение скользит по мне, прежде чем он хмуро смотрит в мою сторону и снова возвращается к огню, полностью меня отметая. Длинный белый рукав рубашки туго обтягивает все мышцы его массивного торса, длинные ноги заключены в тёмно-серые удобные спортивные штаны. Никогда не скажешь, что этого человека подстрелили меньше двух недель назад — по тому, как он себя ведёт.

Взгляд скользит мимо него к дальней части комнаты — к мужчине, который стоит спиной к нам и смотрит в окно. На нём тёмно-синяя форма охранника: рубашка обтягивает широкую спину, ткань натянута, подчёркивая мышцы. Длинные ноги в тёмно-синих брюках формы. Ткань облегает мускулистые ноги, туго сидит на толстых бёдрах и на этой круглой, как персик, заднице — и у меня текут слюнки от желания впиться в неё зубами.

Его грязно-русые волосы собраны в небрежный пучок на макушке, солнечный свет, льющийся из окна, превращает их в богатые золотые пряди. Он восхитителен во всей своей мужской красе, стоя там и искушая меня одной лишь своей присутствием. Он даже не оборачивается, чтобы признать меня, но я знаю, что он чувствует моё присутствие — по тому, как напрягаются плечи и меняется дыхание.

Из всех мужчин в этой комнате именно он разочаровал меня сильнее всего. Он умолял меня разорвать нашу связь и выйти замуж за этого ублюдка Иезекииля — только для того, чтобы потом относиться ко мне как к дерьму за то, что я сделала то, о чём он сам просил. Я понимаю, как тяжело ему было смотреть, как я иду к алтарю к кому-то другому и даю обеты, — но именно он умолял меня об этом.

Именно он попросил меня впустить Иезекииля в своё тело — в место, которое когда-то принадлежало только ему. Ему не пришлось это переживать. Это я почувствовала то оглушительное ощущение предательства, когда член Зика вошёл в меня, — и мне понравилось. Ему не пришлось бороться со своим телом и напоминать ему, что оно принадлежит кому-то другому. Это пришлось делать мне. Мне пришлось это вытерпеть — и я переживаю это заново каждый день с тех пор. Он ведёт себя как избалованный ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. А у меня весь мир изменился, словно цунами вышло на берег.

Если он полон сожалений о своём выборе — нечего вымещать это на мне. Я хотела сбежать с ним. Я голосовала за то, чтобы пробиваться с боем. Я была готова умереть вместе за то, что у нас было. Я люблю его, и сердце болит от пропасти, что возникла между нами.

Он — мой дом и моя безопасность, а теперь, словно облако дыма, он исчез, и я совершенно одна. Горло сжимается, пока секунды превращаются в минуты, а он продолжает отказываться на меня смотреть. Пожалуйста, просто посмотри на меня. Просто скажи, что всё будет хорошо. Скажи, что ты всё ещё меня любишь. Пожалуйста.

Иезекииль громко прочищает горло и заставляет меня вернуть внимание к нему от наблюдения за Сэмми. И вот тогда я вижу выражение на его лице — смесь вины и потребности; гнев, который был мгновение назад, исчез. У меня возникает неприятное ощущение, что он наблюдал за мной, пока я смотрела на Сэмми.

— Белоснежка, поиски «Нечестивого Призрака» зашли в тупик, и подозрения снова начинают расти в ропоте внутри Ордена. С тех пор, как подстрелили Эйба, не было ни следа «Призрака», ни его сообщника, — фыркает Зик, и я смотрю на него в полном недоумении. Этот ублюдок сейчас серьёзно? Он прекрасно знает, почему больше не было никаких появлений «Призрака» — я, чёрт возьми, пленница в его доме.

Сэмми оборачивается на его слова, и я впервые за сегодня вижу его лицо. Под полуночно-синими глазами — тёмные тени, полные тоски и боли. Он отрастил тёмную щетину — длиннее и более небрежную, чем обычно, будто ему даже лень привести себя в порядок. Тень бороды подчёркивает резкие контуры челюсти, делая его старше и опаснее. Высокие скулы выглядят впалыми — словно он мало ест и потерял вес.

— К чему ты клонишь, ублюдок? Кому какое дело, что они думают? — скучающе спрашивает Абрахам.

— Нам есть дело, Эйб. Мы не можем допустить, чтобы подозрения пали на нас. Тебя подстрелили, меня атаковали. Насколько мне известно, мы — единственные, кто когда-либо пережил нападение Нечестивого Призрака. — На лице Зика мелькает раздражение.