«Будь моей грешницей»

Прислуга уже начала сплетничать о ней. Они слышали слухи, которые я сам когда-то распространял, пока она была под моей опекой, — что она безумна. И она нисколько не разубеждает их, когда швыряет вещи в Иезекииля каждый раз, как только он входит в комнату, где она находится. Моя Ночная звезда переполнена яростью, и чтобы она взорвалась, многого не нужно.

Часть меня надеется, что, когда это случится, основной удар примет на себя Иезекииль. Другая часть боится того, что произойдёт с ней, когда она в конце концов потеряет контроль — а она потеряет; вопрос уже не «если», а «когда». Священная Жена по законам Братства должна быть кроткой и покорной, а не жестокой и взрывной.

Откажется ли Иезекииль от своего слова защищать её, если она продолжит сопротивляться на каждом шагу? Доведёт ли он её до предела, заставив выплеснуть ярость, которая может стоить ей жизни? Эти и другие вопросы терзают меня и наяву, и во сне.

Другой обитатель этого тесного дома переносит последствия поступков Иезекииля ненамного лучше меня. Абрахам, всё ещё оправляющийся от пулевого ранения в живот, держится отстранённо, игнорируя жалкие попытки Иезекииля заговорить и его жалобные извинения. Как и моя Дайна, он даже не пытается скрыть презрение к хозяину этого дома и кипящую ярость из-за положения, в котором мы оказались.

Теперь мы все в этой паутине — четверо, пожираемые сожалениями и трагедией собственных поступков. Верю ли я, что однажды мы сможем жить в согласии? Что я смогу делить Дайну с Абрахамом и Иезекиилем? Если она вообще когда-нибудь снова подпустит нас к себе — а сейчас это кажется крайне сомнительным.

Серебристый лунный свет стелется по кровати, застеленной бельём, отбрасывая призрачное сияние. Маленькая фигурка под толстым одеялом кажется почти поглощённой огромным простором матраса. Я подхожу ближе, влекомый потребностью хотя бы мельком увидеть её безмятежное лицо — такой резкий контраст с пронзительными взглядами, которыми она одаривала меня и всех остальных в этом несчастном доме.

Я жажду того покоя, что когда-то был у нас в маленьком доме, вдали от Братства и этих двух ублюдков, которые стремятся разрушить то, что у меня было с ней. Даже когда мы убивали членов Братства и я боялся за её нестабильный рассудок, между нами всё равно была связь.

Тогда она знала: каждый мой вдох — ради неё. Она была смыслом моего существования, даже несмотря на её неутолимую жажду мести Ордену. Я был маяком, который вёл её вперёд, помогал выдерживать и переживать мучительную потерю семьи. Но теперь я уже не мог быть уверен, что это всё ещё так.

Начинает ли она сожалеть о жертве, которую принесла, чтобы мы выжили? Будет ли её ненависть ко мне и моим поступкам вечной? Неужели я действительно её потерял?

Паника охватывает меня, когда я понимаю: возможно, я потерял её в обмен на то, чтобы продолжать дышать воздухом, который мне больше не нужен. Вдохами, которые бессмысленны, если рядом нет моей Ночной звезды. Мне нужно, чтобы она простила меня, чтобы поняла: я сделал это ради неё. Одна только мысль о том, что больше никогда не увижу её живой, была невыносима — даже если ценой стало наблюдать за ней издалека рядом с кем-то другим, причиняя себе невыносимую боль.

Я делаю ещё шаг и останавливаюсь у края кровати, наблюдая, как поднимается и опускается её грудь в глубоком сне. То, что она не просыпается от моего присутствия, говорит о том, насколько она по-настоящему измотана. Тонкий луч света скользит по её прекрасным чертам: тёмные волосы — словно лужа чернил вокруг головы, а светящаяся мягкая кожа будто излучает неземное сияние изнутри. Пухлые губы чуть приоткрыты во сне, тёмные густые ресницы лежат на высоких скулах. Она — изысканное произведение искусства, искушение, которому я не хочу сопротивляться, и целительный бальзам для моей измученной души.

Её татуированная рука выскальзывает из-под одеяла, когда она ворочается, всё ещё находясь в мире снов. Движение заставляет простыню сползти ниже, открывая моему голодному взгляду ещё больше её обнажённого тела. Татуировки на руках и груди становятся видимы — и своим присутствием снова подтверждают: она была и остаётся моей. Каждая из них нанесена на её кожу моей рукой, закрепляя нашу связь.

С её губ срывается тихий болезненный всхлип — и я, не успев остановиться, протягиваю руку, чтобы утешить. Кошмары всегда преследуют мою Ночную звезду, отказываясь давать ей покой даже во сне. Желание крепко обнять её — яростный огонь внутри, который я больше не могу себе позволить из страха, что она отвергнет меня.

Пальцы касаются её мягкой кожи, скользят по предплечью — и она перестаёт двигаться. Из губ вырывается тоскливый вздох, когда она глубже зарывается в матрас, ища утешения. Простыня теперь лежит у пояса, открывая моему жадному взгляду округлые кремовые груди. Соски твердеют на прохладном воздухе — и у меня мгновенно пересыхает во рту.

Блядь. Член начинает твердеть в тесных брюках. Как же я скучаю по тому, чтобы касаться её и пробовать на вкус. Потребность настолько сильна, что почти валит меня на колени. Ещё один миг — мне нужно хоть как-то убедиться, что я не потерял её окончательно. Что со временем она простит. Что она всё ещё желает меня — даже если её гнев стоит между нами живой пропастью.

Палец скользит по коже её тёплой мягкой груди, задерживаясь, когда по поверхности пробегают мурашки и соски твердеют ещё сильнее. Я позволяю пальцам осторожно провести по соску, слегка теребя его, — и с её губ снова срывается тихий стон.

Ободрённый её реакцией и отчаянно нуждаясь в дозе наркотика, которым она для меня является, я повторяю то же самое со второй грудью и медленно веду пальцы вниз по груди, прослеживая татуировку, которую сам нанёс. Ту, в которую вложил всю душу, — больше клеймо владения, чем искусство.

Её тело едва заметно движется, губы приоткрываются с тихим мяуканьем, пока мои пальцы исследуют богатое полотно её мягкой кожи и продолжают путь вниз по подтянутому животу, увлекая за собой простыню и поклоняясь ей каждым прикосновением и каждым выдохом. Взгляд мечется между местом, где касаются пальцы, и её лицом, погружённым в сон.

Когда пальцы достигают своей небесной цели, я провожу ими по мягкой пухлой коже её киски — и всхлип вместе со звуком моего имени, сорвавшимся с её губ, заставляет дыхание застрять в груди. За спиной тихо щёлкает дверь, и кто-то крадучись входит в комнату.

Паника и гнев должны были бы захлестнуть меня при мысли, что кто-то ещё ищет мою Ночную звезду, но я точно знаю, кто это. Я чувствую его запах и присутствие, когда он бесшумно приближается, — дыхание учащается, как только он замечает мою девушку. Я отрываю взгляд от Дайны передо мной и встречаюсь с яркими изумрудными глазами, полными любопытства и тоски.

Мы даже не пытаемся обменяться словами — незачем. Мы оба здесь по одной причине. Дайна. Мы оба теперь жаждем её, как два наркомана жаждут дозу своего любимого вещества. Дайна стала потребностью, которая жжёт наши вены и не даёт утолиться.

Я игнорирую его присутствие, когда просовываю палец между её губами, провожу по клитору — и с её рта срываются новые всхлипы. Тело ищет ощущение моего прикосновения, влага вытекает изнутри, помогая пальцам в исследовании. Ещё один протяжный выдох с моим именем заставляет рот наполняться слюной от желания попробовать её на вкус, а гордость распирает грудь, словно у обезумевшей гориллы.

Зик смотрит заворожённо, пока я наклоняюсь и позволяю кончику языка скользнуть между её складками и хлестнуть по клитору. Её тело выгибается на кровати, и на мгновение я замираю, думая, что она просыпается, — но глаза остаются закрытыми, хотя тело ищет трения моего рта, а кулаки слегка сжимают простыни.