«Будь моей грешницей»

— Думаю, какая-то часть его действительно любила, Дайна. Но эта любовь была переплетена со всей тьмой, что боролась внутри него. И тьма слишком часто побеждала свет. Ближе к концу он, я знаю, сожалел о том, как причинил боль твоей матери и всему миру вокруг. Он пытался что-то изменить. Пытался загладить вину — но было уже слишком поздно, и на нём решили поставить пример.

— Они заклеймили его предателем, а её — падшей женщиной, чтобы никто другой не вздумал последовать их примеру. Они пытали его и разрушили мою семью — и всё это во имя ордена, который на самом деле не что иное, как кучка ничтожных, безбожных мужчин, играющих властью и чужими жизнями. — Я расправляю плечи, отказываясь тонуть в горе.

Когда я была ребёнком, я ничего не могла сделать. Не могла спасти мать. Но уже взрослой, будучи «Нечестивым Призраком», я пыталась уничтожать тех мужчин, которые причиняют боль таким женщинам, как моя мать и Сара.

Смогу ли я продолжать свою жизненную миссию? Иезекииль сказал, что да, но я не верю ни одному слову, слетающему с его губ. Только время покажет истинные его намерения.

Глаза Сары расширяются, черты лица каменеют, пока она смотрит на меня в отражении.

— Их время придёт, моя общая дочь. Обещаю тебе.

Она наклоняется и нежно целует меня в висок. Когда она называет меня тем ласковым именем, которым звала в детстве, на моём лице появляется улыбка.

Но прежде чем я успеваю расспросить её дальше, в дверь стучат — и напряжение мгновенно стягивает все мышцы. Как же я хотела бы иметь здесь оружие, чтобы защититься. Я снова оглядываю комнату в поисках хоть чего-то пригодного — и взгляд останавливается на шпильках, которые раньше были в волосах. Пока Сара идёт открывать дверь, я быстро хватаю одну и прячу в ладони, ногтями срывая защитные резиновые наконечники с металлических концов.

Защита так себе, но в самом худшем случае я вонзю её кому-нибудь в глаз. Надеюсь, Иезекииль даст мне повод использовать её на нём. Этот ублюдок заслужил почувствовать часть моих жестоких намерений. Он думает, что сломил меня и теперь будет мной управлять. Я здесь, чтобы показать ему: этого никогда не случится. Я никогда не склонюсь и не сломаюсь у его ног.

— Дайна, время. Мужчины Ордена начнут входить вместе с Иезекиилем. Мне больше не разрешат оставаться в этой комнате. Помни, что я тебе говорила: притворись. Позволь Иезекиилю вести тебя — он знает, что требуется.

Она берёт моё лицо в мягкие ладони.

— Притворись, что тебе больно — им это нравится, Дайна. Надеюсь, Иезекииль не причинит тебе настоящей боли, и тебе придётся только изображать. Не вставай, когда он кончит внутрь. Закрой глаза и лежи неподвижно с разведёнными ногами. Каждый мужчина Братства подойдёт, чтобы осмотреть кровь твоей чистоты, засвидетельствует увиденное — и уйдёт. Когда Иезекииль покинет комнату, я вернусь помочь тебе привести себя в порядок, и тогда ты сможешь уйти. Всё будет закончено.

Снова стук — на этот раз более настойчивый.

— Мне пора, Дайна. Пожалуйста, встань перед кроватью и опусти глаза в пол.

Она надевает маску и идёт к двери, ни разу не оглянувшись.

Я подхожу к кровати. Единственное тепло и утешение в комнате — длинные волосы, касающиеся тела. Тело, разум и душа ощущаются как глыбы чистого льда. Я клянусь себе и матери, которая ушла в раннюю могилу с призывами к мести: я убью каждого мужчину Братства, который войдёт в эту комнату, чтобы заставить меня почувствовать себя жертвой. Пальцы крепче сжимают единственное оружие. Я больше никогда не позволю им заставить себя почувствовать бессилие.

Глава 37

Отступник

Зик

Дверь распахивается, открывая замаскированное лицо Сары, и наши глаза встречаются в понимающем взгляде. В её топазовых глазах явно читается тревога. Должно быть, именно она помогла Дайне скрыть татуировки. Знает ли она, что Дайна уже не девственница? Призналась ли Дайна ей в чём-то настолько опасном?

Какой у неё был выбор, ублюдок? Ты оставил её справляться самой, — укоряет разум. Гримаса на её лице оставляет тяжёлое ощущение, что да, знает. Чёрт возьми, можно ли ей доверять?

Она перекрывает собой дверной проём — хрупкая фигура, плечи напряжены, голова высоко поднята. Избитая королева без власти. От неё исходит вызов, и это напоминает мне о её сыне, который унаследовал часть её черт, включая чистую упрямство.

— Ты защитишь её, Иезекииль Ротсей, или клянусь жизнью собственного сына — я найду способ покончить с твоей.

Она даже не даёт мне возможности ответить — отталкивается от косяка и молча уходит вниз по коридору. Похоже, это и есть ответ. Шаги за спиной заставляют меня обернуться — разум всё ещё пытается переварить тот факт, что милая, кроткая Сара Мерсье только что угрожала мне смертью. Взгляд падает на мужчин позади, и во мне мгновенно вспыхивает гнев.

Отец и Питер стоят вместе — маски сдвинуты на макушки, на лицах явное предвкушение. Меня наполняет отвращение от осознания, что отец хочет смотреть, как трахают Дайну — девушку, которую он знает с рождения. Спорить о том, что ему не место на этой церемонии, бессмысленно. Он высокопоставленный член Ордена, и у него есть право участвовать — даже если это отвратительно.

Удивление охватывает меня, когда я замечаю приближающегося мужчину в золотой мантии и маске. Это тот самый член свиты Святого Отца, который нёс меч. Его тёмные глаза встречаются с моими, и он снова дарит мне ту зловещую ухмылку. Кто он?

— Я буду представлять Святого Отца, который счёл неуместным присутствовать на этой церемонии, учитывая своё родство с невестой. — Он смотрит на моего отца с явным отвращением, произнося эти слова. Отец неловко переминается, но игнорирует колкость.

Ещё несколько членов Братства подходят в чёрных мантиях и белых полумасках. А потом краем глаза я замечаю Абрахама и Сэмми, идущих следом. Коренные зубы стискиваются так сильно, что кажется — вот-вот треснут. Что, блядь, он здесь делает? Абрахаму следовало бы отдыхать дома, а не испытывать моё терпение.

Питер резко оборачивается и замечает сына — на лице отражается удивление.

— Сын, тебе нужно отдыхать. Что ты здесь делаешь?

— Я буду участвовать в церемонии как старейший друг Иезекииля, — ровно, без эмоций заявляет Абрахам.

— Абрахам, это невозможно, сын. Уже один член вашего дома присутствует — твой отец. Неприлично, чтобы было двое, — с раздражением отвечает мой отец.

— Пусть мальчик участвует. В конце концов, он и твой сын — лучшие друзья, почти братья по Братству. Уверен, Святой Отец одобрил бы. Это честь — стать свидетелем того, как Священная Жена теряет чистоту и освящается. — Носитель меча отвечает, ни на секунду не отводя от меня взгляда. Этот ублюдок действует мне на последние нервы. Кулаки сжимаются по бокам, пока я пытаюсь сохранять самообладание и не сорваться в насилие.

— Ты, охранник. Принеси ещё один стул из той комнаты. Занесёшь его, когда мы войдём, — приказывает отец Сэмми. Тот стискивает челюсть, кивает и входит в комнату за дополнительным стулом. Отец — чистый засранец.

Мы с Эйбом пристально наблюдаем за Сэмми — видим, насколько он несчастен и как старательно пытается это скрыть. Краем глаза замечаю, как садистская ухмылка начинает поднимать уголки губ Эйба. Он прекрасно понимает, почему я заставил Сэмми быть охранником в этой комнате: мы оба — больные, садистские ублюдки. Иногда нужно хорошенько втереть соль в раны. Сэмми вот-вот узнает на собственной шкуре, что я играю нечестно.

Когда все тринадцать мужчин плюс Сэмми с лишним стулом готовы и маски на местах, я открываю дверь и вхожу первым. Меня встречает приглушённый золотистый свет свечей и запах бергамота, янтаря и ванили, дразнящий чувства. Я вижу её силуэт сквозь прозрачную занавеску — она стоит благочестиво перед кроватью. Моя маленькая Белоснежка.