«Будь моей грешницей»

Наконец он отрывает рот от моего и ослабляет хватку на горле. Большой палец рисует круги по измученной коже, пока мои ногти впиваются в плоть его рук.

— Отныне единственные ожерелья, которые ты будешь носить, Белоснежка, — это те, что имеют форму и размер моей руки. Ты будешь умолять меня о них, как хорошая девочка, которой, я знаю, ты можешь быть.

Он резко отпускает меня, и я почти падаю в своём длинном, громоздком платье — едва успеваю ухватиться за кресло, чтобы не рухнуть на пол. Он делает несколько шагов к выходу и оборачивается через плечо.

— Ты выглядишь ошеломляюще, жена. Ты — самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел. Я постараюсь быть с тобой нежным, Белоснежка. Пожалуйста, знай: то, что я делаю, — чтобы защитить тебя. Теперь ты моя. Я никогда не позволю никому причинить тебе боль.

С этими словами он выходит и закрывает дверь с глухим, тяжёлым стуком. Тем, который я чувствую каждой костью. Я стою, грудь отчаянно хватает воздух, эмоции в полном хаосе, а киска мокнет — потому что этот ублюдок только что возбудил меня своими словами и насилием.

Это было больше часа назад. Вскоре после того, как он ушёл, в комнату вбежала Сара Мерсье — маска в руке, на тонких чертах лица полная тревога.

— Ох, Дайна. Мне так жаль, дитя. Жаль всего этого, включая то, что мой сын устроил эту драматичную и безумную выходку. Он… он может быть… очень собственническим, когда дело касается Иезекииля…

Мне нечего было ей ответить. Что я могла сказать? Я не была невестой, с нетерпением ждущей свадебного дня. Более того, я сильно сомневалась, что в нашем мире таких вообще много. Я была жертвой, принесённой Ордену, сосудом, который будут использовать и которым будут командовать так, как сочтут нужным. Так, как теперь сочтёт нужным Иезекииль Ротсей. В тот момент я задавалась вопросом, знает ли она больше о настоящей природе отношений Зика и Эйба, но у меня просто не было ни сил, ни душевных ресурсов, чтобы спросить её об этом.

Я трясу головой, возвращаясь в настоящий момент. Тот, где я стою обнажённая перед Сарой, а она снова и снова наносит плотный слой тонального крема на мою кожу, чтобы скрыть все татуировки, покрывающие тело. Взгляд скользит в сторону комнаты — там кровать, застеленная роскошным чисто-белым бельём и окружённая свечами. Чуть дальше от кровати прозрачная белая занавеска делит пространство от потолка до пола, а за ней стоят двенадцать тёмных готических кресел с глубокими кроваво-красными сиденьями. От одного их вида кожа покрывается мурашками — скоро на них сядут двенадцать мужчин и будут смотреть, как Иезекииль трахает меня в первый раз. В единственный — если будет по-моему.

Лгунья, — шепчет разум.

— Я волнуюсь, Сара. Что, если Зик не сможет это провернуть? Они ждут девственницу, которая истечёт кровью. — Я провожу руками по лицу и прикусываю нижнюю губу. У него не было плана, как скрыть мои татуировки. Если бы не Сара, я бы сейчас была в настоящей беде. Какая у меня гарантия, что у него действительно есть план, как постелить со мной и доказать мою чистоту? Никакой. Он вполне может подставить меня под смерть.

Блядь, какая же это архаичная хуйня. Серьёзно — моя ценность определяется только целой девственной плевой и способностью рожать детей для этого чудовищного ордена. Никак не могу поверить, что этот мир лучше того, который Братство захватило силой.

Когда-то женщины были свободны делать свой выбор. Могли сами решать, за кого выходить замуж, выходить ли вообще и когда. Женщины, чёрт возьми, могли выходить замуж за других женщин. Могли трахаться с кем хотели и когда хотели. Могли работать, учиться, владеть собственностью и путешествовать. Могли принимать решения сами и имели права по закону. Настоящие права — а не ту религиозную чушь, которую несёт Орден.

В момент слабости мир, опустошённый слишком многими войнами, голодом и жадностью, пал под силой Ордена — и с тех пор уже ничего не было прежним. Мир, которому обещали мир, равенство и любовь при режиме Братства, получил вместо этого лишь абсолютное разрушение и железный кулак нескольких могущественных мужчин. Свобода осталась лишь слабым воспоминанием для тех, кто ещё помнил мир до того, как он превратился в пепел.

Как и у всех остальных женщин нынешнего мира, у меня не осталось никаких прав, кроме как принимать ту судьбу, которую диктовали мужчины. Будучи «Нечестивым Призраком», я смогла вернуть себе хоть часть власти. Могла очищать землю от тех, кто несёт ещё больше разрушения и боли. Да, я стала для Братства судьёй, присяжными и палачом — но кто-то же должен был.

— Он сможет, Дайна. Верь. Он знает, что произойдёт в этой комнате сегодня ночью. Я не думаю, что он прошёл бы через всё это только для того, чтобы привести тебя к смерти. — Янтарные глаза Сары встречаются с моими. Глаза, точно такие же, как у её сына, — полные боли и раскаяния.

Последнее касание спонжем и пудрой для закрепления — и её взгляд пробегает по моей обнажённой коже, проверяя, удалось ли скрыть все чернила. Она берёт прозрачную шёлковую сорочку, накидывает мне на голову и помогает продеть руки в рукава.

— Думаю, маскировка должна продержаться, если только он не будет слишком грубым и ткань не будет сильно тереться. — Нос её дёргается от собственных слов, и на наших губах появляются одинаково неловкие улыбки.

Когда я уже стою, закрытая от шеи до босых пальцев ног свободной прозрачной тканью, она подводит меня к креслу перед большим зеркалом и начинает перебирать волосы. Нам пришлось снять все шпильки и сложные причёски, которые сделала служанка, когда мы снимали вуаль и корону. Теперь мои вороные волосы лежат густыми блестящими волнами по спине — словно пряди тьмы на бледной коже.

— Думаю, лучше оставить их распущенными, Дайна. Так они помогут прикрыть тебя на всякий случай. И они такие красивые… густые и тёмные, как у твоей матери. — Она крутит прядь между пальцами, и по её щеке скатывается слеза.

— У твоей матери было хуже всех нас. Мы все трое вышли замуж в течение нескольких недель друг за другом — ещё до того, как мир окончательно сошёл с ума. Сначала она была так счастлива с Франсисом. Я по-настоящему завидовала ей, потому что верила, что он действительно её любит — в отличие от той привязанности, которую питал ко мне Питер, или даже той, что была у Ноя к Эстер.

Она выпускает мои волосы и смахивает слезу ладонью. Золотые глаза встречаются с моими в зеркале.

— Быстро мы поняли, что Франсис прежде всего любил власть. Мария была ему дорога из-за семейных связей со Святым Отцом и с теми, кто находится на самых высоких ступенях Братства. Но даже это в итоге её не спасло. У нас, женщин, нет ни контроля, ни власти над собой в этом ордене. — Она так сильно прикусывает нижнюю губу, что ранит нежную кожу, и на поверхности выступает капелька крови.

— Думаю, какая-то часть его души была больна. Он позволял другим жестоко обижать её и унижать — и при этом твердил, что это её долг. Использовал её как разменную монету с другими членами, позволяя им принуждать её к сексуальным действиям, которые потом держали их под его контролем и давали возможность шантажировать. Именно так он так быстро набрал власть. Конечно, Питер и особенно Ной последовали по его стопам с Эстер и со мной. Не все мужья обращаются с жёнами так, как наши, Дайна. Некоторые действительно чтят своих жён — просто таких очень мало.

— Я когда-то думала, что он её любил. — Слова срываются с губ тихим шёпотом, и в голове вспыхивают воспоминания о том, как я верила, что отец любил мать. Я почти вижу, как он смотрел на неё в те нежные моменты, когда думал, что никто не видит. А потом наступил тот ужасный день, когда я узнала правду. Мой отец был чудовищем — таким же, как все мужчины вокруг него.