«Будь моей грешницей»

— К бракосочетанию? — Слова ощущаются пеплом во рту.

Что, блядь, этот тип имеет в виду, говоря, что Иезекииль готовится к свадьбе? «Красавица», о которой он говорит, — это наверняка Атаси. В венах вспыхивает ревнивый огонь оттого, что он считает её красивой. Что он на неё смотрел. Желание выскочить из кровати, придушить его, а потом выколоть глаза, которые смотрели на мою девушку, бьёт меня наотмашь. Она, блядь, моя. Ну, моя и, судя по всему, Иезекииля — раз уж этот ублюдок на ней женится.

— Да. Через пару часов. Всё уже подготовлено. Слышал, сам Святой Отец будет венчать. Какая истинная честь. Ему очень повезло обрести такую милость в столь юном возрасте, — бормочет он, не замечая, какое воздействие оказывают его слова.

— Я зашёл проверить тебя, прежде чем забрать жену и отправиться в собор.

Собор. Конечно, все направляются именно туда. Святой Отец настоял бы, и Ной Ротсей тоже. Он обожает тыкать всем носом в своё высокое положение в Братстве. Этот ублюдок не упустил бы возможности устроить из события целое представление.

Вопрос в том, почему Иезекииль это допускает? Что могло произойти, чтобы он двинул свадьбу вперёд, даже не дождавшись, пока я смогу присутствовать?

Может, он покончил с тобой, раз она у него есть? — хрипит разум сквозь туман. Страх обвивается вокруг груди, словно извивающаяся змея, наполненная ядом, готовая оборвать само моё существование. Иезекииль бы так со мной не поступил. Он любит меня. Всегда любил — так же, как я всегда любил его.

Он любил Габриэля — и посмотрите, что с ним случилось. Нет! Я отказываюсь верить этим мыслям. Этим сомнениям, которые пытаются обвиться вокруг меня и убедить, что он может так легко меня отбросить после всего, через что мы прошли. После всех лет вместе.

После того, как меня подстрелили и я отключился на лесной земле, должно было что-то произойти. Ненавижу оставаться в неведении — особенно когда дело касается Иезекииля. Этот ублюдок принадлежит мне. МНЕ!

Похоже, он как-то об этом забыл — судя по тому, что оставил меня здесь и помчался жениться на Дайне. Последствия будут. Я поставлю его на колени и засуну свой член ему в тугую глотку, чтобы он вспомнил, на каком алтаре на самом деле поклоняется.

Я сбрасываю простыни и свешиваю ноги с кровати. В ту же секунду, как ступни касаются паркета, острая боль простреливает живот, и на висках выступает пот. Я стискиваю зубы, чтобы подавить крик, рвущийся с губ. Глаза плотно закрываются от волны головокружения и мозгового тумана. Нет, я должен встать. Должен добраться до Иезекииля.

— Что ты, ради всего святого, творишь, мальчик? Тебя же ранили. Тебе нужно лежать!

Я игнорирую беспокойство в его голосе и напрягаю тело, отталкиваясь кулаками от матраса, чтобы подняться.

— Найди мне штаны и отключи всю эту хрень.

— Я ничего подобного делать не буду, Абрахам Мерсье. Ты ранен, и только по истинной милости Господа и Спасителя нашего ты жив. Тебе нужно оставаться в постели.

Я сверлю его взглядом, позволяя увидеть безумие, которое вот-вот поглотит меня. Я не буду лежать в этой кровати, не зная, что происходит, пока Иезекииль там с Дайной. Что-то, блядь, случилось — я уверен. Мне нужно добраться до собора. Нужно поговорить с ним и своими глазами убедиться, что он не бросил меня ради неё. Он бы не стал… правда?

— Либо найди мне штаны и помоги одеться, чтобы я успел на эту свадьбу, либо знай: я обязательно трахну твою хорошенькую дочку и посажу ей в живот ублюдка, которого не признаю, — опорочу твой ёбаный дом и сделаю вас с ней изгоями в Братстве. Особенно когда признаюсь, что она сама умоляла меня согрешить с ней.

Лицо мужчины становится мертвенно-бледным, тёмно-карие глаза расширяются от ужаса при моём обещании лишить его дочь чистоты.

— Ты знаешь, что я на это вполне способен. Знаешь, что не остановишь. Мерсье выше Шамбли. У тебя почти нет власти, а у меня — почти безграничная.

Я наблюдаю, как дёргается его кадык. Он встряхивается и подходит отключать капельницу от моей руки.

— Ты порочный человек, Абрахам. Да спасёт нас всех Господь, если ты когда-нибудь займёшь место отца в Братстве.

Я отмахиваюсь от его слов — они меня не ранят. Мне плевать на его мнение. К тому же он, вероятно, прав. Им понадобится спасение от Бога или кого угодно, если мы с Иезекиилем когда-нибудь захватим контроль над Братством. Я не забыл, что они у нас отняли. Я сожгу их всех дотла и станцую в пламени их пепла.

Но сейчас мне нужно добраться до свадьбы. Мне должны объяснение — и я намерен его получить. Остаётся только надеяться, что я не прикончу их обоих, когда они исповедуют мне свои грехи.

Глава 34

Отступник

Зик

Я стою перед тёмными деревянными скамьями с глубокими красными бархатными подушками — все они заполнены членами Братства и их верными, послушными Священными Жёнами. Собор переполнен: даже короткое уведомление о моём бракосочетании с Дайной Кэмроуз никого не остановило от появления. Если кто-то и считает странной эту поспешную свадьбу без официального объявления — никто не решается произнести это вслух.

Нет, никто здесь не хочет начинать войну с Ротсеями. Мы на вершине пресловутой пищевой цепи Ордена Братства Таинства. Мой взгляд скользит к отцу, который восседает в первом ряду, словно истинный король, в дорогом чёрном костюме. На губах — самодовольная ухмылка, изумрудные глаза блестят. Белая маска лежит у него на коленях, а чёрные одежды расшиты красным шёлком, обозначающим его ранг. Этот ублюдок наслаждается вниманием. Нет ничего лучше нарцисса на свадебной церемонии — особенно когда женится не он.

Рядом с ним сидит мать в скромном тёмно-синем платье, тоже расшитом красной нитью по подолу и воротнику — знак высокопоставленной Священной Жены. Впрочем, это и без того ясно по россыпи бриллиантов и полумаске на лице. Все присутствующие Священные Жёны носят такие — по нашим законам. Красивые белые маски с золотой каймой и драгоценными камнями.

Скоро и моя маленькая Белоснежка будет вынуждена носить такую же. Как же она будет прекрасна с этими яростными глазами, смотрящими на меня сквозь прорези, будто бросая вызов — сломай меня. Никакая маска не сможет скрыть её непокорность и несгибаемый дух. И я не собираюсь ломать ни то ни другое. Нет, я хочу, чтобы Дайна Кэмроуз всегда боролась со мной — желательно лёжа подо мной, крича и царапаясь, словно от этого зависит её жизнь. Так оно и может быть.

Внимание снова возвращается к матери и к той гримасе, которую она никак не может спрятать за тёмно-розовыми губами. Что она вообще здесь делает, уже сидя в соборе? Разве она не должна была помогать Дайне готовиться к тому, чтобы пройти ко мне по проходу? Стать моим самым ценным достоянием? Ради её же ёбаного блага надеюсь, она ничего не сделала моей Белоснежке. Мне бы не хотелось совершать матереубийство, но я сделаю это, если Дайне причинён хоть какой-то вред.

Мать — воплощённое противоречие. На первый взгляд — послушная и скромная Священная Жена, идеальный пример для других женщин Ордена. Но под этим нет ничего священного или святого. Она — оппортунистка, гадюка и двуличная тварь. Ей нравится положение, которого она добилась, и она полна решимости не позволить никому и ничему помешать ей подняться ещё выше.

Думаю, именно поэтому Сара Мерсье и Мария Кэмроуз никогда не любили её общества. Нет, матери Дайны и Эйба скроены иначе. В их жилах не течёт яд.