«Будь моей грешницей»

Румянец заливает ей щёку, глаза отказываются встречаться с моими — смотрят куда-то мне за плечо.

— Иезекииль заберёт твою чистоту у них на глазах. Он войдёт в тебя… в твою священную область. Будет… дискомфорт… и некоторая боль. Ты истечёшь кровью. Вот что мужчины должны увидеть, Дайна. Ты — приношение чистоты и света Братству.

Я уже знала, что ритуал существует, — спрашивала Иезекииля и Сэмюэла несколько часов назад. Но эти два ублюдка не вдавались в подробности. Слышать мельчайшие детали от Сары и видеть, как ей тяжело вспоминать собственное участие, заставляет тревогу подняться. Грудь болезненно сжимается от мысли, что я стану пошлой демонстрацией для этих ублюдков, чтобы они получили своё удовольствие. Больные, извращённые засранцы, желающие смотреть, как молодую женщину впервые оскверняют.

— Иезекииль может быть с тобой нежным, Дайна, если захочет. Надеюсь ради тебя, что он таким будет. Так бывает не всегда. — Губы её дрожат, слеза скатывается по щеке. — Со мной так не было. И с твоей матерью — тоже.

Она морщится и смахивает слезу, решительно продолжая.

— Когда он благословит тебя своим семяизвержением, ритуал будет завершён, и мужчины покинут комнату — включая Иезекииля. Мы с Эстер вернёмся, чтобы снова тебя одеть, и потом ты сможешь вернуться сюда на празднование бракосочетания.

— Нет! Ах… нет, не Эстер. Я… она меня не любит. Я бы… предпочла… только тебя. Пожалуйста. — Я опускаю голову и смотрю на руки. Я буду в самом уязвимом состоянии — лежащая там, использованная Иезекиилем и выставленная напоказ мужчинам Ордена. Я даже не представляю, в каком буду ментальном состоянии, но знаю — не в лучшем. Я уже вижу, как набрасываюсь на Эстер и душа её. Тогда всё будет напрасно.

Блядь, мне понадобится помощь. Зик не до конца всё продумал — как же по-мужски с его стороны предполагать, что всё само уладится. Засранец. Как мне не только скрыть все татуировки под прозрачной сорочкой перед двенадцатью похотливыми взглядами членов Братства, но и притвориться девственницей? Он говорил, что у него есть решение, но могу ли я ему доверять?

Мои глаза встречаются с глазами Сары, и я вижу в них лишь сострадание. Ей действительно жаль, что мне предстоит это пережить. Она всегда была так добра ко мне в детстве. Называла меня своей общей дочерью. Могу ли я довериться ей сейчас, чтобы она помогла мне пройти через это? Чтобы помогла выжить, не выдав меня Ордену?

Есть только один способ узнать. Либо она выдаст меня сейчас — и я умру до свадьбы с Иезекиилем, либо я промолчу, не сумею скрыть то, что нужно, — и умру всё равно как осуждённая.

Я встаю с кресла, развязываю пояс плотного синего халата и позволяю ему упасть к ногам. В воздухе раздаётся вздох — она вскакивает со стула, прикрывая рот рукой, глаза широко раскрыты от ужаса.

— Дайна, что ты наделала? — Она подходит ближе, взгляд скользит по моей коже, вызывая мурашки. Я медленно поворачиваюсь на месте, чтобы она ясно увидела всю тяжесть ситуации, в которой я оказалась.

— Я жила, Сара. Я любила. Даже будучи пленницей — я любила. — Слова срываются с лёгкой гримасой.

На её лице появляются печаль и благоговение. Она поднимает глаза с моей татуированной кожи и встречается со мной взглядом. Я вижу, как на её лице вспыхивает понимание.

— Охранник.

Я даже не пытаюсь отрицать — другого и быть не могло. Все эти годы в заточении были только он и я, с редкими визитами из столицы, чтобы проверить моё благополучие и состояние рассудка.

— Он тебя насиловал, Дайна? Воспользовался твоим психическим состоянием? — спрашивает она, сжимая кулаки по бокам, а глаза почти горят янтарным огнём. Интересно, попыталась бы она причинить вред Сэмми, если бы я сказала «да»?

— Нет. Мы любим друг друга. Любили все эти годы. Он был рядом только ради меня… после… он никогда меня не обижал, никогда ни к чему не принуждал. Он позволял мне решать, когда и готова ли я. Он — мой дом, моя безопасная гавань, а я — его.

Она плотно закрывает глаза, обдумывая мои слова.

— Мне искренне жаль, дитя. Лучше бы они оставили тебя в заточении до конца жизни. Оставили в покое. Иезекииль знает?

Она подходит и осторожно проводит пальцами по листьям, вытатуированным на моём плече. Увидев мой кивок, убирает руку и отступает, поднимая подбородок пальцем, чтобы я смотрела ей в лицо.

— Они великолепны; у него есть талант, Дайна. Жаль, что нам придётся закрыть их плотным гримом. Нам нужно сохранить тебе жизнь, дитя.

Она проводит руками по лицу — напряжение от того, что я только что показала, ясно читается на чертах.

— Да благословит нас Отец, дарует силы провернуть это и простит обман. Раздевайся догола — я начну наносить грим.

Глава 33

Лжец

Эйб

Снаружи комнаты, в которой я лежу, стоит такой шум, что он вырывает меня из лекарственного сна. Из губ срывается гримаса боли, когда я пытаюсь устроиться на кровати удобнее. Боль простреливает бок, вызывая тошноту и сжимая грудь. БЛЯДЬ!

В голове вспыхивают отрывочные кадры того, как меня привезли в поместье Ротсеев. Воспоминания о боли, смятении и мелькнувшем встревоженном лице Зика. Не знаю, сколько времени прошло, но моему измученному телу кажется, будто всего несколько мгновений.

Не могу поверить, что эта маленькая психопатка в меня выстрелила. Смотрела прямо в глаза и выстрелила — после того как избила. Избиения, которое я, возможно, и заслужил. На губах появляется ухмылка при воспоминании о том, какой она была великолепной: стояла, окружённая тёмными волосами. Голубо-серые глаза светились злобой, тело било током насилия. Чёрт, один только образ заставляет член хотеть затвердеть. К сожалению, остальное тело против. Очень, блядь, против.

— Моя маленькая Атаси, как же я жажду обвить пальцами твою хорошенькую шейку, — шепчу себе. Отлично зная, что при первой же возможности именно это и сделаю.

Дверь комнаты внезапно открывается, и передо мной предстаёт невысокий худощавый мужчина в очках с редеющими седыми волосами.

— Ах, ты очнулся, Абрахам. Да благословят тебя святые, мальчик. Ты нас порядком напугал!

— Брат Иеремия? — спрашиваю я, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. Провожу рукой по волнистым волосам — пальцы запутываются в прядях, слипшихся от крови.

— Для тебя — доктор Иеремия, сынок. Тебе повезло, что у охранника был опыт полевой перевязки. Этот «Нечестивый Призрак» чуть не прикончил тебя. Его и его сообщника найдут и представят перед Орденом для наказания и казни. Не волнуйся, сынок. Тебе просто нужно залечиться; настоящее чудо, что ты не умер.

Он проходит дальше в комнату, поднимает с тумбочки то, что похоже на медицинскую карту, и проверяет то, что висит на стойке с капельницей и вливается в меня. Чувствую: это что-то из хорошего — боль есть, но приглушённая, пока не двигаюсь.

— Хорошо, давление стабилизировалось.

Его слова наконец пробиваются сквозь густой лекарственный туман, окутавший все рабочие мозговые клетки. Он сказал, что «Нечестивый Призрак» всё ещё на свободе с сообщником, но также упомянул, что охранник отлично справился с полевой перевязкой. Что, блядь, здесь происходит? Какую хрень устроил Иезекииль? Этот ублюдок лучше бы остался жив, чтобы дать мне ответы, иначе весь этот мир сгорит.

— Иезекииль? Где он?

— Хм… о, вероятно, готовится к бракосочетанию, я бы сказал. Мальчик раздобыл себе красавицу. Видел её, когда привезли вместе с тобой. Немного растрёпанная, но жены, уверен, приведут в порядок, — рассеянно отвечает Иеремия, продолжая читать карту.