Страница 67 из 101
— Как же примитивно и бессильно ты меня оцениваешь, отец. Ты говоришь, что требования велики, а я скажу тебе: это лишь верхушка айсберга. Настоящие требования скрыты под ледяными, смертоносными водами, которых ты ещё не видишь, но увидишь.
Я обхожу стол и приближаюсь к нему медленными, угрожающими шагами.
— Ты считаешь меня слабым, старик. Ребёнком, которого можно двигать по шахматной доске в свою пользу, но ты не видишь, что именно ты научил меня этой игре, а я всегда был способным учеником. Теперь ученик превзошёл учителя.
Ещё два шага — и я стою прямо перед человеком, который когда-то укладывал меня спать рассказами о святых, давно покинувших этот мир.
— Секреты имеют обыкновение переставать быть секретами, а скелеты, зарытые в неглубоких могилах, любят появляться в самый неподходящий момент.
Я снимаю с его тёмно-синего пиджака соринку и наблюдаю, как напрягается его челюсть.
— Например, секреты, о которых ты бы не хотел, чтобы узнал Святой Отец. Вроде твоего участия в убийстве его родичей. Или продажи Священных Дочерей и Священных Жён в неблаговидных целях? Уверен, он бы этого не одобрил.
Отец пытается отступить, но я хватаю его за лацкан и удерживаю на месте.
— А как насчёт многолетнего перекачивания средств из различных счетов Братства? Эти деньги шли на покупку ещё большего влияния и власти для имени Ротсей, не так ли?
Самодовольная улыбка появляется на моих губах, когда я вижу, как его глаза расширяются.
— А ещё те маленькие игры, в которых ты с Питером заставляешь участвовать мою мать. Ах да, напомни: она ведь одна из кузин Святого Отца? А Мария Кэмроуз разве не была одной из его любимых и обожаемых племянниц? Сам Святой Отец вёл её к алтарю все те годы назад, когда она выходила за Франсиса Кэмроуза, не так ли?
Его тело напрягается, плечи поднимаются к ушам, и я наблюдаю, как дёргается кадык. Попался, ублюдок.
— Уверен, ему было бы интересно узнать, что происходит за закрытыми дверями. Или, может, он уже знает. Более важный вопрос: что случится, если эта информация станет достоянием общественности — скажем, в виде видео и фотографий, появившихся из ниоткуда? Ему придётся отречься от тебя и охотиться за вами, как за зверьми. Вас будут судить перед народом, который только и ждёт новой революции. — Я делаю паузу ради драматического эффекта.
— Понимаешь, отец, — это слово срывается с моих губ с максимальным презрением, на которое я способен. — Мои требования будут выполнены. Все до единого. И ты сделаешь это тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания. Вся эта информация у меня готова и в безопасности — она только ждёт, чтобы попасть в руки мятежников и нашего любимого Святого Отца. Если со мной, скажем, что-нибудь случится, она мгновенно окажется у тех, кто сможет нанести максимальный ущерб.
— Ты предашь собственное семейное имя? — Его голос тих, когда он произносит эти слова.
— Я уничтожу наше семейное имя с ёбаной улыбкой на лице и встречу дьявола с тёплыми объятиями.
Он смотрит на меня с чистой злобой и ненавистью в глазах.
— Ты и вправду демон из преисподней, Иезекииль. Мне следовало убить тебя годы назад — тебя и Абрахама. Ни один из вас не в своём уме.
— Да, следовало, но, увы, эта возможность упущена. Мы поняли друг друга, отец, или тебе нужно дополнительное убеждение? — Я ощетиниваюсь при виде того, как он стоит и жалеет, что не убил меня.
Его зелёные глаза горят яростным отвращением; губа изогнута в оскале, который он жаждет выпустить. Мне почти хочется, чтобы он попробовал, — тогда я врезал бы ему кулаком в жалкое лицо. Должно быть, ужасно ощущать, как у тебя отнимают власть; может, теперь он хоть немного понимает, что заставляет чувствовать других.
— Тебе придётся жениться на этой девушке немедленно, Иезекииль. Сегодня же. Ты не сможешь держать её в безопасности под своей опекой, пока она не носит наше имя, особенно если ты уже её… опорочил. Она может пожаловаться Святому Отцу, и тогда твоя голова покатится так же, как и моя. Ей придётся отказаться от оставшегося срока траура, и потребуется особое разрешение от самого Святого Отца.
— Которое ты обеспечишь нам в ближайшие часы, не так ли, отец? Ты — со всей той властью, что накопил за годы, — спрашиваю я с высокомерно приподнятой бровью.
Он кивает в знак согласия, но я вижу за этим действием обиду. Он понимает, что я держу его за яйца, и это ему совершенно не нравится.
— Все ритуалы должны быть соблюдены. Даже твои угрозы не смогут этого предотвратить. Поспешная свадьба для Братства всё равно остаётся свадьбой. Ты должен будешь связать её с собой до самой смерти. Жизнь. Кровь. Вера.
Волна садистского удовольствия проносится по мне при мысли о ритуалах и о том, что я свяжу Дайну с собой до самой смерти. Даже если я умру первым, я позабочусь, чтобы она последовала за мной в преисподнюю. Теперь даже смерть не сможет отнять её у меня.
— И ещё одно, отец. Всё состояние Кэмроузов перейдёт исключительно ко мне. Ты не сунешь пальцы в мой котёл. Я ожидаю, что бумаги о передаче средств, которые ты так старательно держал как душеприказчик после несчастной и весьма сомнительной смерти Габриэля, будут подписаны и готовы до моей клятвы.
Я хлопаю его по плечу, поправляю галстук и разворачиваюсь к двери. Мне нужно выбраться из этой отравленной комнаты. Подальше от человека, которого я когда-то считал любящим. От той наивной, юной версии себя, которая ещё не видела мир таким, каков он есть на самом деле.
Порочным. Злым. Опасным.
— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, Иезекииль. Твои грехи не будут прощены. Ты преступил против собственного отца, нарушив один из самых священных законов Господа. За это придётся платить, мальчик.
Я не утруждаюсь отвечать. Его угрозы теперь ничего для меня не значат. Тот, кто держит власть, уже искуплен. Я открываю дверь и выхожу из комнаты, чувствуя себя легче и полным надежды, как уже много месяцев не бывало.
Теперь мне осталось лишь убедить прекрасную психованную серийную убийцу выйти за меня замуж, чтобы я мог сохранить в живых и в безопасности её — и того ёбаного мужчину, в которого она явно влюблена.
Глава 30
Защитник
Сэмми
Прошли часы с тех пор, как меня под дулом пистолета затолкали в эту адскую дыру — запертый погреб. Часы с тех пор, как я в последний раз видел Дайну: её утаскивали, брыкающуюся и орущую, после того как она разбила в кровь морду этому ублюдку Иезекиилю, а его никудышная мать рухнула на пол.
Я рву руками длинные волосы от бессильной злости — даже убрать их с лица нечем. Во мне крутятся самые разные чувства, но сильнее всего — страх. Страх за мою Ночную звезду в руках людей из Братства.
Блядь, они могут причинять ей боль. Могут пытать. А если этот ублюдок её предал? А если они уже знают, что она и есть Нечестивый Призрак?
Нет. Если бы знали, меня бы уже вытащили отсюда и пытали или убили за то, что я ей помогал. Я должен верить словам Иезекииля. Он сказал, что хочет защитить её, что никому не позволит причинить ей вред.
Тяжело проглотить мысль, что другой мужчина сейчас защищает мою Ночную звезду от злых людей, которые окружают нас и притворяются верными слугами Господа. Дайна — всё, что у меня есть в этом мире. Единственное, что имеет значение. Причина, по которой моё сердце всё ещё бьётся в груди. Если бы им понадобилась моя жизнь вместо её и я бы по-настоящему верил, что она будет в безопасности, я бы с радостью отдал себя их клинкам.