«Будь моей грешницей»

— Я тебя, блядь, ненавижу. Я дождусь твоей смерти, ты, гребаный ублюдок. — Дайна прижимается ко мне и шепчет эти слова так, чтобы их слышал только я. Она глубоко впивается ногтями в кожу моих рук, пока они не прорывают поверхность, и капли крови стекают по моей коже. — Я позабочусь о том, чтобы в твоем теле не осталось ни капли крови, когда я с тобой покончу, Зик.

Её угрозы действуют на меня с точностью до наоборот. Вместо того чтобы вызвать у меня страх или беспокойство, они возбуждают меня. Сильнее, чем когда-либо, и я даю ей почувствовать доказательство этого, когда прижимаю её руку к моему напряжённому члену, запертому за тканью брюк и отчаянно стремящемуся проникнуть во все её отверстия.

— Перестань возбуждать меня своими словами, Белоснежка, если только не хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь, на глазах у всех. — На моих губах играет озорная улыбка, а на её лице я вижу ещё больший гнев. Моя Белоснежка — вулкан, готовый взорваться с неистовой яростью. Чёрт, как бы я хотел, чтобы все исчезли, и я мог понаблюдать за её извержением. Я знаю, что её огонь сожжёт нас обоих заживо. Как сладко будет звучать наша совместная агония.

— Я убью тебя, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, решительно отдергивая руку от меня, и я позволил ей уйти.

— Можешь попробовать, принцесса. Более того, я приветствую все твои попытки. — Я хватаю ее за волосы, удерживая на месте, пока из ее губ вырывается резкий крик, и, не давая ей произнести ни одного слова ненависти, прижимаю свои губы к ее в жестоком поцелуе, наполненном неистовым голодом, яростью и потребностью подчинить себе то, что принадлежит мне.

Она сопротивляется всем телом, дергая головой и вырывая пряди волос прямо с кожи головы. Её руки бьют и толкают меня, впиваясь в мою побитую и измученную плоть, а ноги пытаются наносить удары и бить меня коленями по яйцам. Её сопротивление лишь ещё больше возбуждает меня и изматывает её саму.

— Хватит, Иезекииль! Бедная девочка пережила травму. Давай уведем ее в безопасное место и не нанесем больше вреда ни ее телу, ни разуму, — кричит мне отец, заставляя меня оторвать губы от ее губ, а она изо всех сил пытается укусить меня за лицо. Моя маленькая прожорливая волчица.

Где-то в доме громко хлопает дверь, и это заставляет Дайну прийти в себя; она оглядывается по комнате в поисках Сэмми, который вышел из нее, пока я целовал ее. Я направляю ей грустную улыбку, видя боль, промелькнувшую на её лице. Она осталась в одиночестве среди врагов, среди гиен, которые больше всего на свете хотели бы сожрать её и обглодать до костей. — Я — твоё спасение, Белоснежка. Тебе лучше начать это осознавать прямо сейчас.

Я подталкиваю её к дверному проёму, где стоит мой отец. Он выходит из комнаты, бросив на меня один презрительный взгляд, а затем покидает дом, направляясь к своей машине, и я толкаю Дину в том же направлении.

— Подожди! Сэмми. — Она обращает на меня свои печальные глаза, и в их глубине я вижу страх. Настоящий страх, а не ту фигню, которую она показывала моему отцу. — Прошу тебя, Зик. Прошу, он мне нужен. Он — мой Эйб.

Её слова — как нож, вонзающийся глубоко в меня с такой силой, что у меня почти перехватывает дыхание. Он — её Эйб. Значит ли это, что без него она не выживет? Знает ли она, как много Эйб значит для меня? Должно быть, знает. Похоже, она наблюдает за нами уже давно. Могу ли я действительно лишить её человека, ради которого она живёт, даже если этим человеком не являюсь я?

А что, если бы кто-то попытался отнять у тебя Эйба? Как бы ты отреагировал? На что бы ты пошёл, чтобы вернуть его? Я бы сделал что угодно. Я бы сделал всё, что в моих силах, чтобы вернуть его, и никогда бы не перестал бороться. Никогда.

— Он будет прямо за нами в другой машине, Белоснежка. Я не уберу его из твоей жизни. — Я облизываю губы и наблюдаю, как она следит за движением. — По крайней мере, пока.

Глава 28

Грешница

Дайна

Я снова хожу туда-сюда по этой спальне — тому помещению, в которое Иезекииль затолкнул меня и бросил на произвол судьбы. Мои шаги, раздающиеся между зарешеченным окном и запертой дверью, — это бесконечный танец, отражающий нарастающее давление внутри меня. С каждым шагом кровь бурлит, словно требуя выхода, угрожая разбить хрупкий сосуд моего самообладания. Теперь я пленница в этом некогда знакомом доме, затащенная сюда против своей воли, а мои протесты заглушены в удушающей атмосфере угрозами Иезекииля.

По прибытии в столицу и при входе в тщательно охраняемый комплекс Ротсей я поняла, что больше нет нужды притворяться сумасшедшей. Я действительно сошла с ума. Мой разум распался, как изношенный гобелен. Я набрасывалась на всех, кто был достаточно глуп, чтобы приблизиться ко мне: лягалась, кричала и билась, проливая кровь и сея страх в тех, кому не повезло оказаться в пределах моей досягаемости.

Ненависть была песней, которую мне напевала в моей голове жестокая и неумолимая любовница, и под свою мелодию она требовала, чтобы я боролась против оков судьбы, которой я не хотела подчиняться.

Мне даже удалось вонзить зубы в бок шеи Иезекииля, оставив на ней ужасающий отпечаток, который стал особенно заметным, когда его кровь потекла по коже. Его родители с ужасом наблюдали, как он силой затащил меня в дом, словно я была не более чем непослушным ребёнком, с которым нужно разобраться. Ублюдок.

Удар головой, который я нанесла, когда мы переступали порог его входной двери, был просто жестоким: мы оба рухнули на пол, прижимая руки к пульсирующим вискам. Однако боль меня не остановила: я попытался выцарапать ему его красивые глаза, и меня пришлось физически сдерживать трем угрожающим охранникам. Все те злобные ругательства, которые сорвались с моих губ в адрес всех присутствующих в комнате, заставили его потрясённую мать упасть в обморок. Слабачка-сучка.

Когда бы Иезекииль ни осмеливался подойти ко мне, я срывалась на рычание и превращалась в дикое существо, готовое нанести удар. Стены и двери приняли на себя всю тяжесть моей ярости, выдерживая нескончаемые пинки и удары кулаков. Эта некогда роскошная и великолепная тюрьма-комната теперь лежит в полном разорении; даже внушительная кровать с балдахином палá жертвой моего гнева и рухнула на пол.

Окна, когда-то мерцавшие надеждой, теперь заколочены снаружи — прямой ответ на мою отчаянную попытку сбежать через них несколько часов назад. Теперь из этой мерзкой неволи нет выхода. Я снова пленница Ордена.

Чёрт возьми, я ненавижу его. Каждая клеточка моего существа восстаёт против самого его существования. Мне следовало позволить Сэмми прикончить его на тех скалах. Мой ёбаный просчёт в суждении породил этот кошмар. Где сейчас Сэмми — загадка; я лишь мельком увидела его, когда меня тащили в особняк Ротсея, но с тех пор прошли часы, и никаких признаков его присутствия.

Как бы ни было измучено и избито моё тело, отдых остаётся неуловимым призраком. Мысли неустанно кружатся в пределах моего разума, а страх сжимает меня, втягивая в свою удушающую бездну. Я проклятая дура. Я доверилась там, где доверять никогда не следовало. На мимолётный миг я осмелилась поверить, что Иезекииль защитит Сэмми и меня от вреда. А теперь я томиюсь здесь, запертая в этих стенах, пока готовятся выдать меня замуж за этого мерзкого ублюдка.

Как бы я его сейчас ни ненавидела всем сердцем и как бы ни хотела приставить одно из своих клинков к его горлу, распороть его от уха до уха, а потом искупаться в его горячей крови, — я не могу, потому что у меня больше нет оружия. Этот злобный засранец лично провёл обыск, как только мы прибыли в дом, и обнаружил то, что я прятала под этим отвратительным чёрным платьем. Воспоминание вызывает дрожь, пробегающую по коже.