«Будь моей грешницей»

И только что он показал своё истинное лицо.

Глава 27

Отступник

Зик

— НЕТ! Ты не посмеешь этого сделать. Она моя. Моя священная, чёрт возьми, жена — или станет ею в ближайшие двадцать четыре часа. Никто не заберёт её у меня. Хочешь защитить её? Тогда она должна немедленно стать Ротсей.

Чёрт, едва слова слетают с моих губ, я чувствую, как Дайна пытается вырваться. Я бросаю на неё испепеляющий взгляд, отказываясь отпускать, и сжимаю её ещё крепче, до боли. Я позволяю ей увидеть в моих глазах опасную правду. Я никогда её не отпущу. Ни сейчас, ни потом. Никогда.

Это единственный способ обеспечить её безопасность, уберечь от лап Братства и от её собственной жажды мести. Никто — ни мой отец, ни этот психопатический Орден и уж тем более не ублюдок, который сейчас прожигает во мне дыры своим ядовитым взглядом, — больше никогда не отнимет её у меня или у Абрахама. Ты проиграл, ублюдок.

— Не говори глупостей, Иезекииль. Она всё ещё скорбит. Было бы крайне неприлично жениться на ней в таком состоянии. Ты просто не отошёл от шока после всего, что произошло. Хороший ночной сон поможет тебе прояснить мысли, — насмешливо фыркает отец, словно мои слова принадлежат ребёнку, который просит невозможного.

— Прилично это или нет, — с непреклонной решимостью возражаю я, — ты немедленно добудешь разрешение на наш брак. К утру в нашем доме будет священнослужитель, и я женюсь на Дайне Кэмроуз. Она моя, и мне не нужно ничьё разрешение. Даже твоё.

Я позволяю отцу увидеть в моих глазах непоколебимую решимость — предупреждение о том, что его ждёт, если он попытается меня остановить.

— Иезекииль! — одновременно восклицают отец и Дайна, но я не обращаю на них ни малейшего внимания. Всё будет так, как я решил. Я получу свою Снежинку.

— Если ты не подчинишься, отец, я без промедления трахну её, запятнав её репутацию в глазах Ордена. Она опустится до уровня падшей женщины, будет отвергнута и признана совершенно бесполезной, ничем не отличающейся от самых низких грязных шлюх. Состояние семьи Кэмроуз и её власть навсегда ускользнут из твоих отчаянных, жадных рук.

Слова сочатся с моих губ, пропитаны ядом, и я наблюдаю, как беспокойство сжимает моего отца, пока он с трудом проглатывает комок, застрявший у него в горле. О да, я всегда была в курсе её богатства — того огромного состояния, которое она теперь наследует как единственная наследница своего рода, поскольку у неё нет живых родственников мужского пола, кроме самого Святого Отца.

Удивительно, не правда ли? Еще всего несколько месяцев назад ее брат был в отличном здоровье и находился в том возрасте, когда можно жениться и завести детей, тем самым еще больше укрепив род Кэмроузов. А теперь он лежит на глубине шести футов под землей, а она осталась одна и готова к тому, чтобы ее захватили.

Дайна Кэмроуз — одна из самых богатых людей на планете, уступая по богатству лишь Святому Отцу. Мой собственный жалкий отец, поглощённый ненасытной жаждой её богатства и влияния, сталкивается с мучительной правдой. Согласно неумолимым предписаниям законов Братства, только родственник по мужской линии может претендовать на её состояние. Поскольку среди живых, кроме Святого Отца, никого не осталось, ключ к этому сундуку с сокровищами теперь зависит от брачного союза.

Какой жестокий поворот судьбы — мой коварный отец уже связан несчастливым браком с моей матерью. Единственным другим реальным вариантом был бы я, но только если бы он обладал способностью манипулировать мной и контролировать меня. Чего он не может, но пока не осознает этого. В его глазах всё ещё мерцает надежда, что однажды я выполню свой долг перед родом Ротсей и Братством, став тем сыном, которого он без устали стремился сформировать: непоколебимо верным, послушным и ненасытно жаждущим власти. Он, блядь, жаждет увидеть в мне своё зеркальное отражение.

Какая жалость, что мой единственный долг — перед самим собой и Абрахамом, возможно, перед Дайной. Хотя это ещё предстоит выяснить, в зависимости от того, останется ли Эйб в живых или нет.

— Сынок! Пожалуйста, опомнись; давай не будем торопиться, — пытается убедить меня отец своим переговорным тоном, но здесь не о чем договариваться. Она будет моей; она принадлежит только мне. Она должна выйти за меня замуж. Согласна она или нет — не имеет значения, потому что теперь я никогда не отпущу эту маленькую психованную сучку, и все козыри сейчас у меня на руках.

— Что? НЕТ! — Дайна еще сильнее пытается вырваться из моих объятий. На мгновение мне действительно кажется, что она собирается дать мне пощечину, когда она отчаянно пытается вцепиться ногтями в мои руки, сжимающие её в объятиях. Я сжимаю пальцы так, что на её коже появляются синяки, и даю ей понять, с каким сдерживанием я действую, чтобы не ударить её, не прижать к стене и не трахнуть прямо здесь и сейчас, несмотря на то, кто бы это ни видел. Мне это, возможно, даже понравится.

— Ты моя, Дайна Кэмроуз. Отдана мне по милости Божьей. Твоим отцом и твоим братом. Этим гребаным Братством, которое поддерживает Божий порядок. Ты выйдешь за меня замуж без возражений, без колебаний, или я возьму от тебя всё, что захочу, и брошу тебя в яму в земле, где тебя никто никогда не найдёт. — Я сильно трясу её, пока её зубы не застучат, и её испуганные сине-серые глаза не встретятся с моими.

Да, вот именно это мне и нужно: выражение ужаса на её милом личике. Она знает, что я не просто пускаю пустые угрозы. Я выполню каждую из них, и никто меня не остановит. Я мог бы прямо сейчас прижать её к стене и вонзить свой твердеющий член в её милую пизду, и даже мой отец не остановил бы меня. У неё здесь нет никакой власти. Я могу отнять у неё всё, что захочу, даже саму её гребаную жизнь.

Её охранник погибнет без малейшего колебания, если попытается сделать хоть один шаг, чтобы помешать мне осуществить мои угрозы. Он прекрасно осознаёт эту истину, что объясняет его молчаливую ярость, а не какую-то безрассудную попытку сломить мой вызов. На моих губах играет хитрая ухмылка — сама по себе вызов, открыто провоцирующий его на действие.

— Не делай этого! — умоляет она. Голос застревает у неё в горле, а слёза скользит из уголка глаза, словно алмаз по полотну её алебастровой и окровавленной кожи. Кожи, которую я жажду поцарапать своим прикосновением, чтобы все, кто на неё смотрит, видели, что она принадлежит мне. Какая же она милая маленькая шлюшка, когда плачет. Я не могу дождаться, когда увижу, как она стоит на коленях с моим членом, засунутым в её узкое горло, а воздух застрял в её лёгких, пока я забираю у неё всё, что хочу, всё, что мне причитается.

— Давайте отвезем её обратно в столицу. Здесь больше не безопасно ни для кого из нас. Мой отец поворачивается к Сэмми, которому явно с трудом удаётся скрыть свой гнев. Его попытки сохранить самообладание не так эффективны, как следовало бы, и отец приподнял в его сторону бровь. — Приготовь всё необходимое для твоей подопечной. Она больше никогда не вернётся в этот дом. Ты сопроводишь её в столицу, где мы обсудим твоё будущее.

Его слова — завуалированная угроза. Интересно, достаточно ли Сэмми умен, чтобы разгадать их смысл, не высказывая при этом ни слова? В тот миг, когда наши взгляды встречаются, правда становится болезненно очевидной. Он действительно в ярости, и я мельком вижу предвестник своей гибели в непостижимых глубинах его тёмно-синего взгляда.

Эти глаза — глаза хищника — молча клянутся причинить мне мучения в отместку за мои недавние поступки. Я не пытаюсь скрывать отсутствие раскаяния, позволяя ему стать свидетелем моей непоколебимой решимости. Я готов принять любой вызов, который он может бросить. В битве за Дайну я готов сражаться до последнего, даже если это означает встретить собственную гибель. В конце концов, он познает горький вкус гребаного поражения.