«Будь моей грешницей»

Чёрт, зачем они пошли за нами? Может, они уже знают, что на меня напали? Может, Сэмми прав и они следили за нами всё это время?

Я не позволю им забрать её. Я не вынесу мысли о том, что снова потеряю её, особенно теперь, когда у меня появился шанс выполнить своё обещание. Если она сбежит вместе с ним, я уверен, что больше никогда её не увижу. Одна эта мысль причиняет мне невыносимую боль. Моё сердце требует остановить её, удержать рядом с собой, там, где её место.

— Мы ещё можем выбраться отсюда, Сэмми. Ещё можем сбежать. Они нас не поймают.

Дайна хватает Сэмми за запястье и тянет его руку на себя, заставляя разжать пальцы и отпустить меня.

— Ты будешь бежать до конца жизни, Белоснежка. Они никогда не перестанут охотиться на тебя.

Я дрожащими пальцами провожу по лицу.

Чёрт! Я всё испортил. Привёл их сюда, прямо к ней. Мой грёбаный отец и его армия охранников Братства. Как я мог не заподозрить, что этот ублюдок установил на нас маячок?

— И что ты предлагаешь, Зик? М-м? Может, мне просто позволить им забрать меня? Подняться наверх и признаться в своих грехах? Признаться, что я убила больше двадцати Отцов-основателей Братства и их потомков? Если я буду красиво умолять и просить покаяния, как думаешь, они простят меня и даруют мне искупление?

Дайна срывается и начинает кричать на меня, хватаясь за свои длинные волосы.

Её ярость почти осязаема. Она прямо у меня на глазах разрушает саму себя. И всё же, несмотря на происходящее вокруг, я по-прежнему считаю её прекрасной. Прекрасной, как свирепый шторм перед тем, как обрушить белогривые тёмные волны на беспомощный берег. Разрушительной. Соблазнительной. Поглощающей без остатка.

Я никогда не позволю никому снова причинить ей боль. Всё внутри меня вспыхивает, словно фейерверки, один за другим взрывающиеся в груди, — меня переполняет отчаянная потребность защитить её.

— Ты доверяешь мне, Дайна? — спрашиваю я, хотя уже знаю, что с самого нашего детства не давал ей ни единого повода для доверия.

— Я обещал Габриэлю, что буду оберегать тебя. Что ты будешь моей. Поверь, я не нарушу своего слова. Он значил для меня всё.

— И всё же ты его предал. Или забыл, что мой брат лежит в шести футах под землёй?

Она произносит эти слова так тихо, что мне приходится напрячь слух, чтобы расслышать их. Боль на её лице говорит о том, как тяжело ей до сих пор слышать его имя. Я слишком хорошо понимаю это чувство.

— Доверься мне сейчас. Я никогда не позволю им забрать тебя.

Глава 26

Грешница

Дайна

— Теперь доверься мне. Я никогда не позволю им забрать тебя.

Я смотрю в его яркие изумрудные глаза, сияющие непоколебимой уверенностью. Он и правда считает, что способен защитить меня. Что каким-то образом сможет уберечь меня от возмездия Братства. Но зачем ему вообще это делать после всего, что я натворила?

— Дайна, мне нужно, чтобы ты поднялась наверх и переоделась в платье Священной Дочери. Никакого, блядь, оружия, слышишь? Ты должна показать им свою слабость и вести себя как убитая горем, робкая женщина. Плачь, Дайна, плачь как можно больше, чёрт возьми. Покажи им, какой ты была всё это время, все эти годы, что провела здесь в заточении. Пусть увидят, что ты не в себе. Сможешь сделать это ради нас?

Он протягивает руки, обхватывает ладонями моё лицо и крепко удерживает его. Сбоку до меня доносится рычание Сэмми, а следом с его губ срывается целая череда ругательств.

— Да, — отвечаю я, хотя не доверяю ему. Неужели он действительно защитит меня от собственного отца? Что ж, скоро узнаю.

В последний раз взглянув на Сэмми, я вылетаю из комнаты и бегу вверх по лестнице. В голове царит полная неразбериха, а мысли крутятся на бесконечных американских горках, не давая мне ни на секунду передохнуть.

На мгновение я останавливаюсь на кухне и заглядываю к Эйбу. Он так и не пошевелился, несмотря на оглушительные сигналы тревоги, раздающиеся повсюду. Они режут мне слух, но он даже не вздрагивает. Лежит совершенно разбитый. И всё из-за меня. Из-за моей жажды крови. Из-за желания отомстить за всю боль, которую причинил мне этот жалкий мир.

Рука сама тянется к нему, прежде чем я успеваю себя остановить, и пальцы скользят по густой тёмной щетине на его лице. Когда я касаюсь остывшей кожи, пальцы дрожат, а по руке пробегает озноб. На боку его челюсти запеклась кровь, и всего на мгновение мне хочется стереть её. Попытаться смыть хотя бы часть грехов, которые я совершила.

Возьми себя в руки, Дайна. Нам нужно выжить.

— Прости меня.

Слова срываются с губ шёпотом. Я отдёргиваю руку и вытираю ею предательские слёзы, бегущие по лицу. Моё лицо избито и залито кровью после схватки с двумя мужчинами, которых мне следовало оставить в покое. Возможно, тогда мы бы сейчас не оказались в такой передряге.

Внезапно сигналы тревоги смолкают, напоминая мне, что пора идти и делать то, о чём просил Зик.

Какого, блядь, чёрта мы собираемся провернуть? Они взглянут на всех четверых и сразу поймут, что здесь произошло. Как мне убедить их, что я слабая Священная Дочь, если мне так хочется выхватить пистолет и перестрелять каждого из них? Отправить всех этих ублюдков на тот свет и очистить землю их кровью.

Тебе придётся хотя бы попытаться. От этого зависит наша жизнь. И жизнь Сэмми тоже.

Я врываюсь в свою комнату и срываю с себя всё оставшееся оружие, пряча его в потайных нишах в стенах. В этом доме их полно, и мы с Сэмми умеем извлекать из этого пользу.

Я хватаю из шкафа первое попавшееся отвратительное чёрное платье — строгое, чопорное, — и натягиваю его на себя. Оно закрывает меня от шеи до запястий, свободно и бесформенно свисает с тела, доходя до щиколоток.

Блядь, какая же уродливая тряпка.

Но какая разница? Если она поможет спасти нас с Сэмми, я готова проходить в этой хреновине до конца жизни.

Возможно, так и придётся, — напоминает мне внутренний голос.

Я бегу обратно по коридору как раз в тот момент, когда Сэмми снова активирует скрытую панель в стене. На кухне они уже стоят вокруг неподвижного тела Эйба.

Зик смотрит на меня с небольшого расстояния, затем наклоняется, хватает подол моего ненавистного платья и с силой надрывает его, придавая ткани потрёпанный вид. Выпрямившись, он хватает меня за ворот и дёргает, расширяя его. Материал рвётся под его руками, но татуировки по-прежнему остаются скрытыми.

Затем он подносит руку к моему лицу и размазывает подсохшую кровь по лбу, щеке и линии челюсти, после чего проводит пальцами по шее.

— Какого хрена ты творишь? — спрашиваю я, не скрывая тревожного любопытства.

— Ты мне доверяешь, Белоснежка?

По его лицу расползается озорная ухмылка, напоминающая мне о нашем детстве, когда он позволял мне увязываться за ними, пока они устраивали неприятности всем нашим отцам. Он тайком проводил меня туда, куда ни одна благовоспитанная дочь не должна была даже соваться.

Его рука всё ещё лежит у основания моей шеи. Он шевелит пальцами, поглаживая нежную кожу. Мне хочется задержать дыхание, закрыть глаза и насладиться его прикосновением, но я отказываюсь поддаваться их прихотям.

Он опасен. Лжец. Предатель.

— Даже собственной жизни я тебе не доверю, Иезекииль Ротсей, — отвечаю я, сглатывая комок в горле, поднявшийся от давно забытых воспоминаний.

Его пальцы на мгновение сжимаются сильнее, и дыхание перехватывает. Я широко раскрываю глаза, заметив выражение его лица.

Неужели в глубине этих порочных зелёных глаз я вижу желание?