«Будь моей грешницей»

— Может, уйдут в подполье? Подозреваю, что им помогают повстанцы. Насколько нам известно, они и сами могут быть частью сопротивления.

Я наблюдаю, как он потирает голову и ёрзает на сиденье, пытаясь устроиться поудобнее. Моя маленькая Атаси здорово его отделала своим клинком. Уголки моих губ едва заметно приподнимаются в усмешке, но я тут же вспоминаю Зика, лежащего на земле в луже крови у самого края скалы.

Что бы я сделал, если бы нашёл его мёртвым? Смог бы пережить ещё одну потерю? Когда я потерял Габриэля, вместе с ним ушла огромная часть моего сердца и моего рассудка. А что, если я потеряю единственного человека, который всё ещё удерживает меня в этом мире? Что, если Атаси отняла бы у меня Зика?

Смог бы я продолжать жить? Бросился бы со скалы, чтобы в следующей жизни воссоединиться с Зиком и Габриэлем?

А как же Дайна? Неужели я оставил бы её здесь, нарушив обещание, данное Габриэлю, — защищать её?

В голове одновременно кружится столько вопросов, что три часа пути до дома Дайны пролетают в мгновение ока.

Я поворачиваюсь к Зику и вижу, что в какой-то момент этот ублюдок уснул. Голова прислонена к окну, а на лице отчётливо проступает боль. Сейчас он совершенно не в том состоянии, чтобы ввязываться в подобное, но отступать он всё равно не станет.

Конечно, он прав. Дайна и этот грёбаный охранник сбегут. Иначе они были бы полными идиотами. Вопрос лишь во времени.

Я даже не уверен, что они всё ещё там. У них было несколько часов форы. Да и сколько времени Зик пролежал в собственной крови, прежде чем я его нашёл? Потом он ещё два часа был без сознания, пока врач обрабатывал его раны.

Что мы будем делать, если её там уже не окажется?

Я съезжаю на обочину примерно за милю до дома Дайны. Вокруг только густые деревья. На протяжении последних нескольких миль не видно ни одного другого дома. Должно быть, именно так им удаётся незаметно приезжать и уезжать. Здесь попросту некому следить за ними.

И тут мне приходит в голову одна мысль.

А как же маячки, которые вживляют каждой Священной Дочери и Священной Жене? Братство отслеживает каждую из своих ценных женщин. Как им удалось обойти систему Ордена? Может, Зик прав и им помогают повстанцы. Я слышал о нескольких Священных Дочерях, которым удалось сбежать и избежать своей участи, не оставив возможности отследить их местонахождение.

Впрочем, каким бы способом они ни воспользовались, теперь это не имеет значения. Важно лишь то, что мы знаем: это Дайна. И теперь нам нужно как-то защитить эту психованную суку. Не только от Ордена, но, возможно, и от неё самой.

Что, если она не прекратит убивать членов Братства? Что, если она и впрямь сумасшедшая?

— Блядь, ну и дерьмо же всё это, — бормочу я, осторожно расталкивая Зика.

— Доброе утро, солнышко. Мы уже недалеко от дома, где живут Дайна и этот ублюдок. Пора вставать и сиять, мать твою.

— Без обид, пизда, но я бы не трахнул твою мать, даже если бы она осталась последней дыркой на этой грёбаной планете. В ней побывало больше членов, чем в порноактрисе двадцать первого века.

Он открывает затуманенные зелёные глаза и ухмыляется мне.

— Ага, ну так и твоя мамаша не сильно от неё отстаёт.

И ведь он прав. Из-за пристрастия моего отца делиться ею с другими мужчинами из Братства, а порой даже принуждать её к сексу с некоторыми из других жён, моя мать далеко не святая. По количеству партнёров она вполне может посоревноваться с нами.

И он даже не подозревает, что я всё это знаю.

Мой отец, который постоянно читает мне проповеди о моих грехах, — чёртов лицемер.

Неужели именно это ждёт Дайну, когда её заставят выйти замуж? Неужели каждый сможет попробовать мою маленькую Атаси на вкус?

При одной мысли о том, что кто-то, кроме Зика и меня, прикоснётся к ней, будет трахать её, по моей коже разливается жгучая ярость.

Атаси, с которой у Зика всегда была какая-то безмолвная связь, даже в детстве. Она повсюду ходила за нами, глядя на нас звёздными глазами, требовала взять её с собой и не оставлять одну. Маленькая девочка с огромными для её лица глазами и яростной решимостью обвести нас обоих вокруг пальца.

Её невинная влюблённость в Зика казалась мне невероятно милой и трогательной. В конце концов, если быть честным, у меня самого было несколько увлечений. Не только Зиком, но и ею.

Она принадлежит нам. Всегда принадлежала, даже тогда. Мой маленький голубой цветочек и драгоценная Белоснежка Зика.

Я без малейших колебаний убью любого мужчину, который попытается использовать её или надругаться над ней. Любого, кто захочет причинить ей вред.

Ты забыл о парне, который помогает ей устраивать массовые убийства? Уверен, она и ему принадлежит! — ехидно хохочет голос у меня в голове.

Я убью его медленно. Прослежу, чтобы всё, чем он касался моего маленького голубого цветочка, было отсечено моим острым клинком. А потом искупаю её в его тёплой алой крови.

Так у неё останется напоминание о последствиях прикосновений чужих мужчин.

При одной мысли о Дайне, с головы до пят покрытой кровью, мой член болезненно твердеет в брюках. Сквозь всю эту кровь будут видны только её прекрасные серо-голубые глаза.

Глаза, которые месяцами преследуют меня во снах и заставляют желать того, что, как мне казалось, никогда не сможет стать моим.

— Ублюдок, я вообще-то только что проснулся. Почему твой член пытается прорваться через ширинку? — спрашивает Зик со смехом, протягивая руку к моему возбуждению, которое отчаянно требует освобождения и хочет погрузиться в тёплую, тесную дырочку.

Он обхватывает мой твердеющий член через ткань брюк и сжимает так, что становится почти больно. Я подаюсь навстречу его руке, наслаждаясь крепкой хваткой и трением о чувствительную, влажную головку.

Когда его пальцы начинают расстёгивать мою ширинку, у меня перехватывает дыхание, и я встречаюсь с ним взглядом.

— Что ты делаешь, Зик? — хрипло спрашиваю я, когда он освобождает мой член из брюк и начинает уверенно ласкать его. Яйца ноют от скопившейся спермы, готовой отчаянно вырваться из моего напряжённого естества.

Он продолжает двигать рукой, так что у меня едва не закатываются глаза, а дыхание застревает в горле. Его тёплая сильная ладонь ласкает мой член, скользит по каждому бугорку и по толстой пульсирующей вене на нижней стороне.

Из отверстия на головке выступают новые густые капли спермы, покрывая его пальцы, пока движения становятся всё быстрее.

— Похоже, приятель, тебе нужно немного разрядиться.

В его голосе звучит смех, и я невольно расплываюсь в улыбке.

— Во мне нет ничего маленького, и ты, блядь, прекрасно это знаешь.

Я едва успеваю договорить, как Зик наклоняется вперёд и проводит языком по влажной головке, лаская отверстие и наслаждаясь моим вкусом.

— Блядь, Зик…

Я зарываюсь рукой в его волосы на затылке, почти забыв, что у этого идиота, скорее всего, сотрясение и что мне нельзя обращаться с ним грубо. Нельзя хватать его за волосы целыми горстями и заставлять заглатывать мой член до самого горла, пока он не начнёт задыхаться от того, что я перекрою ему дыхание.

Он продолжает водить тёплым влажным языком вверх и вниз по моему напряжённому члену, посасывает пульсирующую головку, а затем заглатывает меня глубже, пока не издаёт удовлетворённый давящийся звук и наконец не отстраняется.

— Нет уж. Ты сам это начал, теперь доводи до конца, ублюдок. Глотай меня, Зик. Глотай, пока я не заполню твоё узкое горло, а мои яйца не упрутся тебе в подбородок.

Я резко вхожу ему в горло, одновременно прижимая его голову ещё ниже. Он снова давится, но не сопротивляется. Я чувствую, как его горло пытается расслабиться вокруг моей головки, пока я задаю беспощадный ритм, трахая его рот.