«Будь моей грешницей»

Длинные пальцы сжимаются, пока она не пытается вырваться из хватки. Бледно-голубые глаза расширяются от ужаса, когда он усиливает давление, наблюдая, как её хорошенькое лицо приобретает жуткий фиолетовый оттенок, а тело сдаётся в борьбе и обмякает на нём.

Он задушил её до потери сознания. Кровь стучит у меня в ушах, пот покрывает ладони, пока я снова борюсь с желанием нажать на спусковой крючок и покончить с его жизнью. Было бы так легко, так быстро. Одно мимолётное мгновение — и он перестал бы существовать.

Прежде чем я успеваю решить, я смотрю почти заворожённо, челюсть отвисает, как Иезекииль пользуется мгновением её беспомощности, чтобы ввести свой проколотый член в ту же дыру, где уже находится его напарник, растягивая её широко обоими длинными толстыми членами внутри киски. Он не медлит и начинает двигаться медленным, ленивым ритмом, заставляя её постепенно возвращаться в себя.

Внезапно их совместные толчки ускоряются, она снова мечется между ними, пытаясь сбросить Иезекииля сзади, пока они оба используют её для своего удовольствия. Сначала на лице страх, но через несколько мгновений совместных усилий выражение смягчается, и по лицу видно, что она уже не испугана, а находится в извращённой версии экстаза. Я вижу, как её глаза закатываются, когда они вбиваются в неё синхронно.

Кулак Абрахама впивается в её волосы, резко оттягивая длинные светлые пряди и заставляя шею выгнуться под острым углом. Что бы он ей ни сказал, её тело полностью сдаётся ощущениям, которые они в ней вызывают, и она обмякает, позволяя использовать и подчинять себя.

Я смотрю, как он жёстко кусает её ключицу, затем плечо — на поверхности выступает кровь, по лицу пробегают крики боли и шока, слёзы текут, губы дрожат.

Абрахам снова сильнее сжимает ей горло, а Иезекииль наклоняется вперёд, оставляя следы зубов по всей кремовой плоти. Иезекииль тянется, хватает одну грудь и сильно сжимает её, прежде чем шлёпнуть ладонью, и я вижу, как она подпрыгивает. Мой предательский клитор мучительно пульсирует в трусиках, прекрасно зная, как бы мы хотели получить такой шлепок — только не от этих чудовищ.

Он резко поворачивает её лицо в сторону и бьёт сильно, оставляя красные отпечатки пальцев на высокой скуле. Я вижу, как Абрахам смеётся над действиями напарника, наклоняется и кусает её за челюсть, пока она бьётся в их хватке. Она пытается остановить их, царапая кожу. Единственное оружие самозащиты против двух демонов — её ногти. Она задевает Абрахама когтями и проводит по руке; из раны выступает ярко-красная кровь, и это приносит мне чувство удовлетворения за неё. Они оба вбиваются в неё так яростно, что я знаю — они близки к завершению.

Абрахам злобно снова сжимает ей горло, глаза сужаются, ноздри раздуваются. Розовый румянец разливается по груди и шее, пока он держит её на расстоянии от своего тела и пристально смотрит в бледные, полные ужаса глаза, а Иезекииль продолжает вбиваться сзади. Он тянется вперёд и щипает твёрдый сосок, другой рукой удерживая её на месте и заставляя тело принимать их карающие толчки.

Её лицо теперь полностью залито красным, и я вижу, как бледные глаза расширяются так, будто вот-вот выскочат из черепа. Он не ослабляет хватку; если что, усиливает её ещё больше. Рот открывается, словно у умирающей рыбы, отчаянно пытающейся втянуть воздух. Она лихорадочно пытается сорвать его пальцы, царапает и бьёт по руке, но бесполезно — хватка на горле слишком сильна. Я смотрю, как она снова теряет сознание и замирает, но на этот раз он её не отпускает.

Что за хрень? Отпусти её! БЛЯДЬ, отпусти! — кричит разум, снова требуя нажать на спусковой крючок.

Нет, она жива, должна быть. Они же не убьют её вот так, правда? Тревога наполняет меня, пока я продолжаю смотреть, как они оба используют её киску и тело, оставляя отметины повсюду, словно два диких зверя, раздирающих её. Её тело содрогается между ними, борясь за выживание. Даже тогда Абрахам продолжает держать горло, пока они оба достигают разрядки и кончают в неё, наконец останавливаясь и содрогаясь. Он отпускает горло, и она валится на бок, тело обмякшее, а они смеются. Святая мать блядская.

Голова Иезекииля поворачивается к окну, зелёные глаза сужаются, лоб морщится, пока он сканирует густые деревья снаружи. Будто он чувствует мой взгляд. Я задерживаю дыхание. Я знаю, что хорошо спрятана и он никак не может увидеть меня с текущей позиции, но сердце всё равно учащается от предвкушения и страха. Через несколько секунд он отворачивается, плечи снова расслабляются. Я выпускаю застрявший в лёгких воздух тихим выдохом. Слишком близко, Дайна, слишком близко.

Абрахам наклоняется вперёд — оба всё ещё глубоко погружены в киску девушки, — и его рот тянется к губам Иезекииля. Их губы сталкиваются с огненным голодом, двигаясь жёстко друг против друга. Это страстная и жестокая война зубов, языков и рук, что хватают, пока они пожирают рты друг друга. Оба снова начинают двигаться в ней. Трахают её киску, пока она лежит наполовину свесившись с них и неподвижная. Пожалуйста, скажи, что она просто без сознания, а не мертва. Блядь. Ты знаешь ответ, сука. Знала ещё до того, как задала вопрос; просто не хочешь признать вслух, — шепчет разум с отвращением.

Я смотрю ошеломлённо и не в силах пошевелиться, как их руки грубо скользят по грудям друг друга, пытаясь прижаться ещё ближе, пока безжизненное тело девушки всё ещё лежит между ними, а они продолжают её трахать. Иезекииль внезапно выходит из её киски и встаёт, направляя проколотый член — всё ещё покрытый её влагой и их общей спермой — ко рту другого мужчины. Абрахам широко открывает рот и заглатывает его до самого горла, продолжая трахать бессознательную девушку своим членом.

Святая блядь. Теперь всё встаёт на свои места. Кусочки складываются. Вот почему они не участвуют в оргиях с остальными братьями. Вот почему предпочитают забирать своих «даров» в уединённой приватности. Одно дело — делить «дар»; сомневаюсь, что кто-то в Братстве моргнул бы глазом. Но трахать друг друга? Два члена Братства, особенно двое видных? Это уже могло бы поднять несколько бровей, как бы ни звались их отцы. Теперь я вас поймала, ублюдки. Теперь я знаю ваш маленький секрет.

Тишину ночи разрывает одинокий звук с моей высокой точки. Песня соловья привлекает внимание, заставляя глаза напрягаться и исследовать тьму внизу в поисках скрытого источника. Где ты, любовь моя? Его завораживающий зов манит меня — мягкое напоминание вернуться к нему. Я задержалась здесь слишком долго.

Я знаю, что никогда не увижу его, пока он сам не решит показаться. Он так же искусен в сокрытии, как и я. Ещё один призрак, бродящий по земле, этот — решивший помочь в моих планах.

Я замечаю его силуэт в тени внизу, спрятанный среди густого кустарника у основания следующего дерева. С последним полным сожаления и боли взглядом через прицел на двух мужчин и бедную женщину, которая теперь лежит отброшенной у их ног, я перекидываю ремень винтовки через плечо и быстро, бесшумно спускаюсь с насеста, клянясь, что они заплатят за то, что я увидела этой ночью. Её не забудут, и её жизнь не пройдёт даром.

Мысли продолжают крутиться видениями того, как я причиню им боль, отвлекая меня, пока я иду к своему убежищу, своему покою. Луч лунного света падает на его чётко очерченное лицо и озаряет его, и дыхание перехватывает у меня в горле. Руки сжимаются, и я крепче прижимаю их к бокам, чтобы не протянуть и не провести пальцами по линии челюсти. Он выглядит ангелом смерти, пришедшим принести мой последний покой. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю свежий, чистый ночной воздух, чтобы успокоиться.

Глубокий шрам вдоль совершенства его острой, как лезвие, челюсти ничуть не портит красоту. Напротив — усиливает её своей грубостью и сигналом опасности. Предупреждение другим, что существо передо мной — боец. Он пережил всех, кто за ним приходил. Именно эта часть всегда зовёт меня жаждой, которую, кажется, может утолить только он. Он — целительный бальзам для моей переполненной ужасом души, даже если и сам — демон во плоти.