«Будь моей грешницей»

Осознание того, что она тоже, возможно, слегка не в себе, пробуждает мой интерес. Я слышал, что годы заточения под властью Братства довели её до грани безумия, сделали жестокой и непредсказуемой. Она живёт в компании лишь одного охранника — того самого, который внезапно объявился и увёл её прямо у нас с Эйбом из-под носа. Сука. Однажды я сожму его сердце в ладони.

При воспоминании о его поступке у меня сжимаются челюсти. С его стороны это было смело, но и невероятно глупо. Любому наблюдателю было очевидно, что он испытывает к ней чувства. Чувства, на которые он не имеет права, ведь он всего лишь жалкий охранник, недостойный Священной Дочери. Недостойный моей Белоснежки.

Интересно, сохранила ли моя маленькая Белоснежка ту чистоту, которой должна обладать Священная Дочь, ожидающая своего будущего мужа. Если бы это оказалось не так, было бы полным безумием. Она выросла в этом мире, как и мы с Эйбом. Она прекрасно знает, что Братство делает с предателями и как поступает с падшими женщинами.

Одна лишь мысль о том, что они могли надругаться над ней так же, как над её матерью и многими другими женщинами в нашем обществе, вызывает во мне волну ярости. Она вспыхивает изнутри и требует, чтобы я защитил Дайну.

Почему? Почему я хочу её защитить? Из-за нашего общего прошлого, из-за детства? Или потому, что я по глупости пообещал Габриэлю всегда оберегать её, даже если ради этого придётся пожертвовать собой?

— Ты немедленно договоришься о встрече со своей невестой, Иезекииль. Ты должен показать Ордену, что готов серьёзно отнестись к своей роли и стать полноценным членом Братства.

Он отстраняется от меня и проводит рукой по редеющим седым волосам с проседью.

— Тебе нужно внимательно следить за её охранником. После его выходки на похоронах поползли слухи. Я не потерплю, чтобы кто-то усомнился в том, сохранила ли она чистоту к моменту, когда станет твоей женой. Никаких ублюдков в нашем роду не будет.

Его мысли отражают мои собственные, и от этого у меня дыбом встают волосы. Я ни за что не хочу иметь ничего общего с этим ублюдком. Да я скорее вырву себе глазные яблоки! Хотя, знаю, знаю. Ирония моих мыслей очевидна, учитывая, что именно эти глазные яблоки и роднят нас с ним.

— Я договорюсь, чтобы мы с Эйбом навестили мою будущую жену сегодня, — цежу я сквозь зубы. От собственных слов во рту появляется горький привкус. Я буквально предпочёл бы заняться чем угодно, лишь бы не идти к Дайне. Меня вполне устроило бы оставить её взаперти до конца наших жалких жизней и никогда не жениться. Никогда не приносить в этот прогнивший мир новых отпрысков. Зачем обременять ещё одно поколение проклятием, нависшим над этой землёй?

— Ты считаешь разумным брать с собой Абрахама? Она станет твоей женой, а не его, — спрашивает отец, приподняв бровь и недовольно скривив губы.

Его вопрос одновременно раздражает и забавляет меня. Ему никогда не нравилось, насколько мы с Эйбом близки. Куда один, туда всегда и другой. Если бы он только знал, как мне нравится трахать своего лучшего друга в задницу или вдалбливать ему член в тугое горло.

Я часто задаюсь вопросом: убил бы он меня собственными руками или предпочёл бы трусливый путь и приказал казнить?

— Питеру следовало бы подыскать ему жену, а не позволять совокупляться со всем, у чего есть киска.

Презрительная гримаса делает отца старше, злее и уродливее. Похоже, его внутреннее уродство наконец начинает отражаться на внешности. Злобный ублюдок.

Его возражения явно не связаны с блудом. Большую часть времени этот человек проводит, устраивая групповые оргии с жёнами своих друзей и служанками. Нет, его возмущает то, что Эйбу позволяют делать всё, что ему вздумается, ведь Питер не пытается контролировать его так, как мой отец контролирует меня. Если бы Питер попробовал, то, скорее всего, получил бы клинок в горло, и он это прекрасно знает. Эйб не терпит приказов ни от кого, кроме меня. Да и меня он слушается лишь тогда, когда дело касается моего члена.

— Ты задаёшь себе те же вопросы, когда делишь мамочку с Питером? Насколько я могу судить, он, скорее всего, проводит между ног твоей жены больше времени, чем ты сам.

Я бросаю эти слова ему в лицо, даже не пытаясь скрыть злорадство. На губах появляется ухмылка, когда я вижу его мгновенную реакцию. Он резко откидывает голову, словно я только что дал ему пощёчину, а скулы и шея заливаются густым пурпурным румянцем.

Неужели он и правда думал, что ему удаётся хранить это в тайне? Каждый, кто занимает привилегированное положение, знает: большинство Отцов-основателей делились друг с другом собственными жёнами. Чёрт, да я уже много лет знаю, что ему больше нравилось трахать Марию, мать Дайны и Габриэля, чем спать с моей собственной матерью.

В Братстве это тщательно охраняемый секрет. Нужно лишь следить за тем, чтобы массы и низшие сословия не узнали, что на самом деле творится за закрытыми дверями тех, кто утверждает, будто слышит слово Господне и вещает от Его имени.

Он называет меня развратным и безответственным. Твердит, что нам пора повзрослеть и вести себя более зрело. Что мы должны серьёзнее относиться к своим обязанностям в Братстве. И всё это говорит человек, который сам участвует в безумных оргиях и сомнительных с точки зрения согласия групповушках с чужими жёнами. Какой же он, мать его, лицемер. Да они все лицемеры. Божьи люди, чтоб их!

«Кто из вас без греха, первый брось в неё камень».

От этой мысли я фыркаю, чем ещё сильнее распаляю отца.

Как бы мне ни нравилось выводить его из себя, мои мысли вновь возвращаются к голубоглазой девушке, которая занимает мои мысли куда дольше, чем мне хотелось бы признать. С тех пор, как я видел её в последний раз, прошло чуть больше восьми месяцев. Согласно заповедям Братства, ей положен целый год траура по Габриэлю и матери.

Проблема в том, что при таком раскладе члены Братства мрут как мухи благодаря «Нечестивому Призраку». И то, что он проявляет особый интерес к нам с Эйбом, тоже не сулит ничего хорошего. Возможно, я не доживу до конца следующих четырёх месяцев, чтобы забрать её себе.

И что тогда станет с Дайной? В двадцать один год она уже перешагнула брачный возраст. По настоянию Габриэля я был вполне доволен тем, что она остаётся в безопасности и безвестности своего заточения. Будь моя воля, эта договорённость утратила бы силу сразу после смерти её отца.

Ради Габриэля я никогда не настаивал на своём и не пытался отказаться от неё. Тогда она была лишь мелким неудобством, проблемой, о которой можно было беспокоиться в далёком будущем. Габриэль всегда знал, что однажды мне придётся на ней жениться. Для неё не существовало иного выхода из этой жизни, кроме смерти или брака с Отцом-основателем либо его наследником.

Мой отец — жадный до власти ублюдок, поэтому он ни за что не отказался бы от такого приза, как Дайна, и не позволил бы другому мужчине из Ордена подхватить её и увести у него из-под носа. Одно только её имя стоит для Святого Отца на вес золота.

Даже её психопатическое поведение никогда по-настоящему не останавливало его. Как он назвал это, когда несколько лет назад вернулся от неё с распухшей раной на лбу, после того как она швырнула в него какой-то предмет? «Болезни роста»… Да, точно. Её истерики и жестокость он назвал болезнями роста.

— То, что я делаю или не делаю, тебя не касается. Я Отец-основатель. Все эти годы я исполнял свой долг перед Орденом. Я обеспечил его наследником, который продолжит мой род. Ты должен сделать то же самое, Иезекииль. Если ты этого не сделаешь, расплачиваться придётся собственной жизнью — и её жизнью тоже.

Он уходит, с грохотом захлопнув за собой дверь, отчего картины на стенах содрогаются. У меня скрипят зубы, кулаки сжимаются от желания уничтожить всё, что попадается на глаза. Я сдерживаюсь, чтобы не схватить стол и не швырнуть его в стену.