«Будь моей грешницей»

Она отстраняется, и я вижу каплю крови, размазанную теперь по бледному лбу брата. Вид её яркой красной крови на его холодной бледной коже заставляет захотеть отшатнуться, а не идти дальше.

Кто-то в толпе прочищает горло от моего мгновенного колебания, и мне ничего не остаётся, кроме как сделать шаг к матери. Я глубоко вдыхаю и делаю ещё один, но она отходит от гроба раньше, чем я успеваю подойти.

Её тело трясётся, как лист, задевая бок гроба, и несколько роз роняют тяжёлые красные лепестки на пол. Зрелище жуткое — будто огромные капли крови падают на камень. Меня охватывает дурное предчувствие, желудок сжимается от ужаса.

Что-то внутри твердит: не отводи глаз от неё. С ужасом смотрю, как её рука медленно поднимается к голове, пальцы крепко сжимают чёрный пистолет, который, должно быть, был спрятан в платье. Глаза — такие же, как у меня, — широко раскрыты, полны паники и безумия. Зубы снова впиваются в нижнюю губу. Румянец поднимается по тонкой шее и заливает скулы. Кровавые капли набухают на губе и стекают по подбородку. Делая её похожей на существо из кошмара.

Кругом крики, движение, но я не могу оторвать взгляд от видения перед собой. Видения матери — сломленной, потерянной в горе, в боли и расколотом рассудке.

— Мама, пожалуйста… — Голос выходит слишком тихим, слишком низким, пока я умоляю её. Я позволяю ей заглянуть мне в глаза, в самую душу — чтобы она увидела: я не хочу, чтобы она это сделала. Что она оставит меня сиротой, без единой родной души. — Пожалуйста, опусти пистолет.

Кругом крики. Члены Братства покидают скамьи и разбегаются, как крысы, как можно дальше от нас. На фоне слышны приказы, но для меня всё это — лишь бурый шум. Всё внимание — только на женщине, которая так долго и так много страдала от рук мужчин в этом зале.

— Вы отняли у меня всё! Вы демоны, а не святые! Вы отняли мою жизнь, жизнь моего сына и даже моего никчёмного мужа! Вы оскверняете всё, к чему прикасаетесь! В вас нет ни капли добра! Я не буду смотреть, как вы уничтожаете моё последнее дитя! — кричит она, пока слёзы льются по лицу.

Она поворачивается к Святому Отцу, который отступил дальше от кафедры, всё ещё прижимая пистолет к виску.

— Ты лжепророк, дьявол и величайший грешник здесь. Я не буду смотреть, как ты развращаешь ещё больше детей Божьих. Не буду смотреть, как ты уничтожаешь ещё кого-то из моей семьи.

Она сильнее вдавливает дуло в голову, когда два охранника приближаются. Краем глаза я замечаю, как Сэмми движется ко мне, но Абрахам и Иезекииль встают между мной и матерью раньше, чем он успевает добраться. Я едва вижу её сквозь их широкие плечи. Толкаюсь, пытаюсь пробиться сквозь их крупные, удерживающие тела — добраться до неё. Остановить. Не дать ей сделать это с собой — и со мной.

— НЕТ! МАМА, ПОЖАЛУЙСТА! — умоляю я, даже когда чья-то рука обвивается вокруг моего дрожащего тела.

— Я люблю тебя, Дайна! Они убили твоего отца! Убили твоего брата — и теперь убили меня! — Голос высокий, истеричный. — Отомсти за меня, дочь! Отомсти за всех, кто не может спастись от этого Ордена!

Громко раздаётся выстрел. Звук оглушительный, эхом отдаётся от всех стен. Меня резко прижимают к полу — дыхание выбивает из лёгких, когда тяжёлое тело обрушивается сверху, выжимая весь воздух.

— Лежи, Белоснежка, — хрипит Иезекииль надо мной, прижимая меня своим весом к каменному полу, а большая ладонь осторожно обхватывает затылок. Я бьюсь, пытаюсь вырваться из хватки — нужно добраться до матери. Остановить её. Спасти. Она не может оставить меня одну в этом проклятом мире. Все, кого я когда-либо любила, уже ушли.

— Она ушла, Атаси. Она ушла, — хриплый, панический голос Абрахама срывается на словах у самого уха. Из моих губ вырывается звериный звук — нечто среднее между рычанием и воем. Звук, вырванный из самой души.

Она ушла.

Глава 13

Защитник

Сэмми

Дайна погружена в свои мысли с тех самых пор, как мы молча ускользнули через густой лес, оставив тех двоих ублюдков позади несколько часов назад. Всю дорогу обратно она мрачная и подавленная — полная противоположность той ликующей радости, которую я ожидал увидеть после того, как мы угробили драгоценную машину этого мудака Абрахама.

Я то и дело отрываю взгляд от пустынных просёлочных дорог, чтобы взглянуть на её неподвижную фигуру, и то, что вижу, не даёт мне покоя. Страх ползёт по позвоночнику холодным, извивающимся червём — верный знак, что всё вот-вот станет хуже, а не лучше.

Я чувствую: её мысли вернулись к матери, к брату — или к обоим сразу. Есть особое выражение, которое появляется на её прекрасном лице, когда кто-то из них приходит на ум. В завораживающих сине-серых глазах мелькает глубокая печаль, челюсть сжимается, когда она стискивает коренные зубы. Тонкая, лебединая шея напрягается, мышцы натягиваются, пытаясь сдержать ярость, которая живёт внутри неё, постоянно просачиваясь наружу и беря верх — словно неутомимый паразит, жаждущий захватить и поглотить хозяина.

Как бы я хотел стереть всю боль и страдания, которые Братство причинило ей. Как бы хотел, чтобы она позволила мне спрятать её и сбежать вместе в глубины подполья. Мы могли бы присоединиться к мятежникам, защитив её от лап Братства. Это означало бы жизнь в постоянном бегстве, но это было бы лучше любой альтернативы. Мне никогда не следовало давать обещание помочь ей мстить. Я был глупцом и слабаком — и теперь могу лишь надеяться, что это решение в итоге не будет стоить нам жизней. А если будет — пусть смерть придёт быстро.

После публичного самоубийства матери она была полностью опустошена. Ей даже не пришлось притворяться, насколько она вышла из-под контроля, для приспешников Братства. Её пронзительные крики и мучительные вопли до сих пор преследуют меня в кошмарах — спустя месяцы.

Этот звук не отпускает и разжигает бесконечные волны ужаса. Страх за её благополучие, за её рассудок — и за собственное существование. Если с ней что-то случится, я без колебаний последую за ней в загробный мир. Без моей Ночной звезды нет ничего, ради чего стоило бы жить, нет ничего, ради чего стоило бы дышать.

До сих пор меня бесит, что те двое ублюдков добрались до неё первыми — закрыли своими телами от пистолета, который держала мать. Я жаждал заставить их нестерпимо страдать за то, что отняли у меня эту привилегию. Перерезать им обоим глотки от уха до уха и разорвать на куски — пока от них ничего не останется — за то, что осмелились прикоснуться к моей Ночной звезде.

Когда я добрался до Дайны, всё уже было кончено. Мать была мертва — мозги разбрызганы по гробу и телу брата. Абрахам Мерсье встал человеческим щитом, защищая Дайну и Иезекииля Ротсея от дальнейшей опасности. Дайна кричала и билась в объятиях Иезекииля, который полностью накрыл её собой, прижимая к холодному, жёсткому каменному полу.

Я никогда раньше не чувствовал такой глубины ревности, какая захлестнула меня в тот миг. Обжигающая ярость вспыхнула мгновенно и пронеслась по телу, словно раскалённая лава. В тот момент, когда я увидел, как двое мужчин касаются того, что шесть лет принадлежало исключительно мне. Как они защищают её — обязанность, которая все эти годы была только моей.

Она моя. Она будет моей вечно. Эти двое ублюдков думают, что имеют на неё права. Я скорее увижу их в аду, чем отпущу её.

Прежде чем я успел себя контролировать, прежде чем разум успел осознать, как мои действия будут выглядеть в глазах окружавших нас начальников, я в приступе раскалённой ярости поднял деревянную скамью и швырнул её в стену, а затем бросился на обоих, чтобы вернуть то, что принадлежит мне. Я вырвал её рыдающее тело из их рук, прижал к груди, словно ребёнка, и вышел прямо из этой грёбаной двери часовни. Никто не посмел меня остановить, но уверен — в тот день я поднял не одну бровь. С тех пор я жду вызова к начальству, чтобы отчитаться за свои действия.