«Будь моей грешницей»

Мой взгляд скользит по его фигуре, изучая самого могущественного человека в Братстве. Самого могущественного человека во всём мире — всего в десяти футах от меня. Белые одеяния, расшитые богатой золотой нитью с изображениями голубей, распятий и горящих кустов, — первое, что встречает взгляд. Руки сложены перед телом, в мясистых пальцах — золотые чётки с бриллиантами. Пальцы украшены множеством золотых перстней и бесценных камней.

Столько украшений и богатства для человека, который должен представлять Бога и весь его народ — даже угнетённых и бедных. Пока те голодают, он носит богатства, которыми можно накормить целые маленькие страны. Лицемер. Вот кто он. Вот кто все мужчины в этом зале.

Взгляд поднимается выше — пока не встречается с бело-золотой маской. Губы выкрашены ярким золотом, в носу — два маленьких отверстия для воздуха, и два выреза для глаз. Остальная часть маски напоминает что-то из венецианского Ренессанса. Красивая, изящная и жуткая. Верх покрыт золотом, драгоценными камнями и бриллиантами и завершается мягкими на вид золотыми перьями, сливающимися с капюшоном белых одеяний.

Глаза за отверстиями разглядеть как следует не удаётся. Свет делает их похожими на два тёмных куска чёрного обсидиана. Кажется, они светятся изнутри — искра, зовущая меня упасть в их глубины и не искать убежища от тёмной бури, которую они обещают обрушить.

Он полностью скрыт от любопытных глаз. Единственная видимая плоть — пальцы, и они не дают ответов ни на один из моих вопросов о его личности. Он останавливается перед нами с матерью; ткань одеяний шелестит, когда он протягивает руки и кладёт ладони на макушки наших закрытых вуалями голов.

— Священные Дочери, Господь сказал ей: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрёт, оживёт. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрёт вовек».

Его слова разносятся по часовне, в которой так тихо, что не слышно даже дыхания. Ладонь тёплая, тяжёлая и почти утешительная на моей голове. На мгновение слова протекают сквозь меня — дразнят разум и чувства, вызывая ощущения покоя, любви и тепла. Сердцебиение замедляется, напряжённые мышцы расслабляются, веки сами собой опускаются.

Что со мной происходит? Почему тело реагирует именно так? Он всего лишь человек. Лжепророк, полный тлена. Тот, кто принёс миру ещё больше страданий под обещанием единства и мира. Тембр его голоса такой успокаивающий — не густой и не лёгкий, а где-то посередине. Даже с музыкальной интонацией — такой, что, будь возможность, я могла бы часами его слушать.

— Да благословит и восхвалит вас Господь. Братство чтит вас и хранит священными, возлюбленные дочери нашего священного Отца. Обретите мир в его объятиях и знайте, что вы любимы.

Его слова наполняют меня покоем и теплом; мгновения страданий исчезают. Исчезает непреодолимая скорбь от потери брата, от всего, что моя семья пережила от рук Ордена. Даже ярость, живущая в каждой клетке тела, будто остывает и смягчается от его слов.

— Подобает возносить благодарение Господу, Богу моему, и Братству, блюдущему свой порядок, — произносим мы с матерью в полном унисон, заворожённые Святым Отцом перед нами.

Это колдовство? Сверхспособности? Что, блядь, со мной происходит? Теперь ещё и в сверхъестественное верить? — ехидно огрызается разум. Вопрос помогает вырваться из успокаивающего тумана, в котором я, кажется, оказалась. Хочется тряхнуть головой, чтобы прогнать его, но я сдерживаюсь.

Святой Отец отходит от нас и поворачивается к гробу, поднимая руку и творя знак своей веры. Я сразу же ощущаю потерю тепла его прикосновения. Эта утрата бьёт глубоко внутрь, добирается до сердца и сжимает его. Он бормочет несколько слов на латыни, склоняет голову к гробу, а затем идёт к кафедре.

Мой взгляд останавливается на лице брата. Глаза закрыты, длинные тёмные ресницы лежат на высоких скулах, черты — в вечном покое. Естественно бледная кожа почти светится в свете часовни. Его облачили в мантию Братства, а через грудь перекинута лента с печатью нашей семьи. Боль хлещет по мне, вонзаясь глубоко в утрату. Мой лучший друг. Мой защитник. Мой брат, которого больше нет.

— Братья, мы собрались здесь в этот торжественный час, чтобы препроводить тело одного из наших павших братьев обратно в руки Отца. Да обретёт он мир, которого искал на земле, окружённый ангелами Господа нашего.

Глубокие голоса поднимаются в унисон, повторяя:

— Господь есть милость. Мы служим Всевышнему. Господь есть мир. Мы служим Братству. Господь есть прощение грехов. Мы служим с радостным сердцем.

Снова и снова они скандируют эти слова, голоса крепнут, пока почти не переходят в крик.

Краем глаза я замечаю: ни Абрахам, ни Иезекииль не участвуют в пении. Оба стоят, жёсткие, как мраморные статуи, взгляды устремлены на Святого Отца, а не опущены в молитве.

На мгновение я даже восхищаюсь их непокорностью, нежеланием хотя бы притворяться овцами, как остальные. Затем Ной тихонько толкает Иезекииля локтем в спину и бросает предостерегающий взгляд из-под ресниц — Иезекииль склоняет голову, за ним и Абрахам.

Интересно. Ни один из них, похоже, не является истинным верующим. Более того — они, кажется, не попали под то же очарование, которому поддалась даже я. Стоит мне отвести взгляд от Святого Отца — и я снова могу дышать и думать. Не знаю, как ему удалось подчинить толпу, подчинить меня, — но удалось.

— Габриэль Джон Кэмроуз, мы отправляем тебя обратно в Царство Небесное, где Господь наш примет тебя с распростёртыми объятиями. Грехи твои прощены и отринуты. Они погибнут вместе с земной плотью, и ты возродишься по образу Бога нашего. Звук труб приветствует тебя дома — в ожидающих объятиях милосерднейшего Отца. Да благословит Господь тех, кого ты оставляешь. Да обретёт Господь хвалу священным женщинам, которых ты вверяешь нашей опеке. Да продолжит Братство путь, с которого ты был призван.

— Подобает возносить благодарение Господу, Богу моему, и Братству, блюдущему свой порядок. — Все наши голоса сливаются в ответ, наполняя зал звуком. Звуком, который теперь ещё острее обостряет чувства. Мать рядом перестала дрожать. Более того — она сидит прямо, тело наполнено какой-то решимостью.

— Выйдите вперёд, Священная Дочь и Священная Мать, и даруйте этому сыну Братства ваш последний поцелуй, отправив его к конечному пристанищу с нашим благословением и миром.

— Подобает возносить благодарение Господу, Богу моему, и Братству, блюдущему свой порядок.

Мы с матерью поднимаемся с мест, склонив головы, и идём к гробу брата. Чувствую на спине множество взглядов — от них становится зудно и раздражённо. Мать подходит к изголовью открытого гроба; сквозь вуаль доносятся всхлипы и рыдания. Она останавливается, поднимает вуаль, откидывает чёрную ткань за макушку — и впервые за шесть лет я вижу её лицо без преград.

Она сильно постарела; боль и страдания врезались в бледную кожу глубокими морщинами и бороздами. Ярко-голубые глаза с лёгким серым отливом полны слёз, стекающих по морщинистой, пятнистой коже. Губы сухие, обветренные, кровоточат. Я смотрю, как она сильно прикусывает нижнюю губу, пока на поверхности не выступает капля крови.

Рука поднимается, пальцы осторожно и благоговейно касаются лица брата — лица, на которое теперь вынуждена смотреть и я. Бледная кожа, казавшаяся светящейся, вблизи оказывается пепельной. Закрытые глаза и ложный покой смотрят на меня в ответ. Зовут моим именем голосом, который я больше никогда не услышу.

Я слежу, как её пальцы гладят щёку, переносицу, веки, лоб. Она наклоняется и прижимает обветренные, кровавые губы к его лбу. Всё тело прижато к боку гроба, и на мгновение мне страшно, что она упадёт внутрь — она кажется такой хрупкой.