«Будь моей грешницей»

— Да, конечно, давайте отдадим дань уважения. — Абрахам делает шаг вперёд, спотыкается и едва не утягивает Иезекииля за собой. Тот удерживает его и подталкивает вниз по проходу к тому месту, где мы с матерью стоим, словно окаменевшие статуи.

Вокруг начинается движение — разные Отцы-основатели и их отпрыски направляются к бархатным деревянным скамьям. Питер и Ной следуют за сыновьями по проходу к нам. Когда Абрахам и Иезекииль оказываются не дальше трёх футов от меня, они останавливаются. Оба поворачивают головы к дрожащей фигуре матери. По их лицам пробегает сожаление и печаль — они кивают ей в знак уважения.

— Миссис Кэмроуз… мы глубоко соболезнуем вашей утрате. Он… он был очень любим… и… его… его действительно будут сильно не хватать. — Иезекииль склоняется перед матерью и заставляет Абрахама сделать то же самое — как того требует Братство при приветствии скорбящей семьи.

По лицу Абрахама текут слёзы, когда он поднимает голову и смотрит на скрытые черты матери.

— Я всегда буду помнить его. Он был моим лучшим другом и братом. Я… я… буду очень по нему скучать.

Я затаив дыхание жду, когда они повернутся ко мне. Глаза Иезекииля пытаются проникнуть сквозь плотную ткань, закрывающую моё лицо. Он изучает меня с небольшого расстояния — тело напряжённое, жёсткое. Делает шаг вперёд, рука поднимается и приподнимает край моей вуали, откидывая ткань назад и открывая черты. Мать издаёт всхлип от его действий, а я слышу, как отец Иезекииля выругивается. Все остальные звуки вокруг приглушаются.

Я разглядываю его лицо — дыхание перехватывает у него в горле, челюсть отвисает. Прекрасные глаза расширяются и округляются, прежде чем он успевает подавить реакцию, и холодная маска снова возвращается на место.

В этот момент Абрахам поворачивается ко мне и фыркает.

— Конечно, она должна была выглядеть именно так. Эти грёбаные глаза, — бормочет он, и по лицу скользит злобное выражение, прежде чем он с цоканьем зубами выказывает мне полное неуважение. Звук громкий и оскорбительный в тишине, окружавшей нас. Мать наблюдает за всей сценой, не шелохнувшись и не издав ни звука, но под вуалью на её лице ясно читается шок.

Ни один из них больше не говорит мне ни слова — они спотыкаясь направляются к первой скамье и садятся. Никто не утруждается поклониться или оказать мне подобающее уважение — ни по статусу, ни по утрате. Их наглое неуважение заставляет давление подниматься, а позвоночник выпрямляться. Как они, блядь, смеют? Я с удовольствием вырежу их предательские языки и заставлю кланяться у моих ног.

Я поднимаю руку, чтобы опустить вуаль, но прежде, чем успеваю, Ной перехватывает её — прикосновение мгновенно обдаёт холодом.

— Ты ослепительна, Дайна. Ты выросла в такую красоту — ещё более прекрасную, чем твоя мать в расцвете сил. — Слова должны звучать обворожительно, но наполняют меня отвращением и ненавистью. Он наслаждался тем, что истязал красоту моей матери. Наверняка думает, что получит ту же возможность со мной. Сначала я увижу его в грёбаном аду.

Из губ матери вырывается звук, полный ужаса от его слов, и краем глаза я вижу, как она хватается за скамью, чтобы устоять на ногах. Бедная мать — столько вынесшая от рук мужчин в этом зале.

— Я с нетерпением жду, когда приму тебя в семью Ротсей, Дайна. Ты подаришь моему сыну множество наследников — и, надеюсь, мы сможем передать твои ослепительные черты следующему поколению Священных Дочерей.

Что, блядь, он несёт? Примет в семью Ротсей? Страх пробегает по позвоночнику, руки дрожат, голова кружится. Я впиваюсь длинными острыми ногтями, скрытыми под дрянными кружевными перчатками, в ладони, чтобы удержаться — вспышка боли возвращает меня в «здесь и сейчас».

Он говорит о том, что я всё ещё должна выйти замуж за Иезекииля? Неужели он бредит об этом? Уверена, у Зика уже есть Священная Жена — как у большинства мужчин его возраста из состоятельных семей. Они же не ждали все эти годы, чтобы он всё-таки женился на мне? В их глазах я невменяемая психопатка. Зачем им отдавать меня за него?

— Вижу, твой брат не успел упомянуть о предстоящей свадьбе до своей безвременной кончины. Прискорбно и неудачно по времени. Разумеется, мы выждем положенный срок траура, но после этого, я уверен, Иезекииль будет рад обвенчаться с тобой — как и было устроено много лет назад.

Каждое его слово — словно ножевые раны, вонзающиеся под кожу. Острые, зазубренные, мучительные. Пробивают броню, которую я ношу, и вызывают ещё больше пота и беспокойства. Желчь поднимается к горлу от мысли стать частью его семьи — приходится силой проглотить её.

Нет! Нет, это, блядь, не может быть правдой. Я всегда знала, что мне придётся выйти замуж. Это часть бытия Священной Дочери. Я знала о договорённости между нашими семьями — между нашими отцами, когда-то бывшими закадычными друзьями. Но я искренне верила: после предательства и смерти отца Ной ни за что не захочет связывать себя с нашей фамилией. Я, блядь, ошиблась. Жестоко ошиблась. И, похоже, брат скрывал от меня секреты.

Я не отвечаю ни на одно его слово — сейчас себе не доверяю. Вместо этого контролирую каждую мышцу лица, не давая никакой реакции. Заставляю себя удерживать взгляд на его глазах, хотя чувствую, как на меня смотрят множество пар глаз. Они словно насекомые, ползущие по влажной коже. Ной приподнимает бровь в вопросе, но я по-прежнему не даю ему ничего из своих мыслей.

Интересно, слышал ли Сэмми эту грёбаную мерзость с того места, где стоит? Интересно, готов ли он прямо сейчас перестрелять их всех? В тот миг, когда они объявляют меня чужой — а не его. Почти хочется, чтобы он выхватил пистолет и начал стрелять в каждого, покончив с их жалкими жизнями раз и навсегда. Но я не рискну потерять его ради своей жажды насилия — а он не рискнёт мной ради безрассудства. Тупик. Всегда тупик.

— Ну что ж, всё это обсудим потом. Святой Отец вот-вот прибудет, и вам обеим следует занять места, дамы, — произносит Ной и кивает на первые два места в переднем ряду. Мать на дрожащих ногах проходит вперёд и садится на крайнее место, снова громко всхлипывая, а меня вынуждают занять место между ней и Абрахамом, который развалился, широко расставив ноги. Наглый ублюдок. Интересно, смогу ли я незаметно дотянуться до клинка и вонзить его в одно из этих мускулистых бёдер.

Я опускаю вуаль, садясь на край скамьи — спина прямая, голова опущена. Заставляю себя дышать носом и выдыхать ртом, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце.

— Какая хорошая, послушная девочка. Интересно, послушна ли ты во всём, Атаси, — шепчет Абрахам, придвигаясь ещё ближе; его толстое, твёрдое бедро трётся о моё. — Готов поспорить, ты будешь визжать, как маленькая сучка, когда Зик разорвёт твою крошечную дырочку. Не могу дождаться, когда увижу, как ты кричишь и плачешь, Атаси. Ты будешь прекрасна, покрытая его синяками.

Сочетание его грязных, жёстких слов и прозвища, которым он когда-то меня звал, заставляет дыхание сбиваться в груди. Я поворачиваю закрытый вуалью взгляд к нему, щурюсь и скалюсь.

Широкая, похотливая ухмылка расползается по его рту.

— Может, и не такая уж послушная хорошая девочка. С нетерпением жду, когда отведаю твой страх, малышка.

Звон колокольчиков прерывает дальнейший разговор. Члены Братства молча поднимаются с мест, склоняя головы, пока два охранника в золотых мантиях идут по проходу впереди Святого Отца. Тело матери трясётся так сильно, что я слышу стук зубов. Она неуверенно встаёт и опускается на колени, склонив голову в знак покорности. Я следую её примеру, но слегка наклоняю голову, чтобы наблюдать за человеком часа, входящим в зал.

Первое, что обрушивается на меня, — запах. Он исходит от его присутствия и атакует все чувства: хвойные иглы и глубокая земля. Аромат такой сильный, что, не зная лучше, можно подумать, будто нас окружают густые деревья. Белоснежные одеяния скользят и волочатся по каменному полу — звук громкий в тишине. Кажется, он даже не идёт — плывёт, словно всепроникающее существо. Все затаили дыхание и не смеют издать ни звука.