«Будь моей грешницей»

Как проклятой женщине, ей запрещали разговаривать со Священной Дочерью — даже со своей собственной. Меня увезли, и я даже не успела попрощаться. Не успела сказать, что понимаю всё, что она пережила, и что когда-нибудь отомщу за неё.

Орден, должно быть, сегодня особенно милостив — или, возможно, им просто нужно это представление, чтобы скрыть правду о том, что они убили моего брата. Они позволили матери надеть чёрный траур вместо принудительного красного. Я опускаю глаза на её лицо, скрытое менее плотной, чем у меня, вуалью, и её ярко-голубые глаза смотрят на меня в ответ — полные отчаяния и ужаса.

Я разглядываю её, пока она поднимается. Она кажется меньше и хрупче, чем в последний раз, словно сильный порыв ветра может её разбить и унести. То, как она сгорбилась, подчёркивает новую худобу. Исчезли формы, которые когда-то были у неё — такие же, как у меня, привлекавшие паразитов Братства и моего предателя-отца. Им удалось уничтожить всё, чем она была. Все искры и красота, что когда-то жили в ней, давно увяли. Она — лишь оболочка той женщины, с которой я выросла и которую знала.

— Дайна… да благословит… и восхвалит тебя Господь. Братство… да почтит тебя и сохранит священной.

— Подобает возносить благодарение Господу, Богу моему, и Братству, блюдущему свой порядок. — Слова срываются с губ автоматически, оставляя после себя кислый привкус.

В этот момент позади раздаётся шум — наши взгляды отрываются друг от друга, и мы обе разворачиваемся, глядя на две крупные фигуры, входящие в часовню. Один крепко держит другого за руку, пока они спотыкаясь идут по проходу к нам. Что. За. Хрень.

— Чёрт возьми, Абрахам! Даже в этот день ты не можешь вести себя как джентльмен, каким я тебя воспитал! — Резкий голос Питера раздаётся, когда он быстро выходит из бокового прохода к сыну.

Ярость на его лице ощутима — он даже не пытается скрыть презрение к единственному отпрыску. Тому, кто сейчас покачивается на ногах, с растрёпанной одеждой, мантией, едва держащейся на плечах, и налитыми кровью глазами. Запах алкоголя такой сильный, что доходит до того места, где мы с матерью стоим, заворожённые этим зрелищем. Он, что, блядь, в этом дерьме купался? Губа кривится от отвращения.

— Джентльмен? Вот кого, по-твоему, ты растил? — На покрытом щетиной лице Абрахама появляется хмурая гримаса.

Лицо, которого я не видела шесть лет — с тех пор, как была едва подростком. Меня поражает, как оно изменилось. Исчезли мальчишеская привлекательность и сверкающие, озорные янтарные глаза — на их месте жёсткость, которую я не узнаю.

Он стал огромным; его присутствие угрожающе, даже когда он пытается просто стоять. Он всегда был высоким, но теперь кажется великаном — возвышается даже над впечатляющим ростом отца. Тело из долговязого, худого подростка с длинными, тощими, нескладными конечностями превратилось в широкое, мускулистое мужское.

Даже в растрёпанной одежде видно, как он заполняет дорогие чёрные ткани. Волосы — беспорядок каштановых волнистых прядей, падающих на лоб. Татуировки выглядывают из-под воротника чёрной рубашки и поднимаются по шее, пока не встречаются с впечатляющей квадратной челюстью. Ещё больше их украшает предплечья — засученные рукава ничуть не скрывают узоры.

Интересно, покрыт ли он ими повсюду между шеей и руками? Случайная мысль заставляет меня злобно прикусить губу — от досады на собственное любопытство. Неважно, покрыт он или нет. Он может быть причастен к смерти Габриэля.

Мой взгляд медленно переходит на фигуру, которая поддерживает Абрахама и не даёт ему упасть. Ярко-изумрудные глаза, обрамлённые длинными тёмными густыми ресницами, смотрят в мою сторону. Их интенсивность и неприкрытая ярость заставляют меня захотеть поёрзать в этом ужасном платье.

Иезекииль.

Он смотрит на меня с нечитаемым выражением. Черты лица скрыты от тех, кто наблюдает за ним. Он всегда был более сдержанным из двоих. Вижу — кое-что не меняется. Его черты тоже изменились с тех пор, как я видела их в последний раз. Теперь они более мужские и угрожающие.

Тёмная щетина украшает золотистую кожу и обрамляет пухлые, толстые розовые губы, сжатые в прямую жёсткую линию. Высокие скулы каким-то образом придают лёгкую женственность суровой внешности. Он высок — выше шести футов, но не настолько, как Абрахам: может, на дюйм-два ниже. Его размеры могут казаться внушительными другим мужчинам в зале. Но не мне. Чем они больше — тем тяжелее падают и тем медленнее умирают.

Одежда у него не в таком беспорядке, как у Абрахама, но и ненамного лучше. Тело тоже набрало массу за эти годы. Исчезли долговязые плечи, на которых я когда-то ездила верхом ребёнком, — теперь они широкие и наполненные мышцами. Две верхние пуговицы чёрной рубашки расстёгнуты, и я замечаю чёрные завитки под ними, сбегающие на толстую шею узором, который отсюда не разобрать. Руки, крепко держащие Абрахама, покрыты татуировками — каждый палец украшен чёрными чернилами. Тёмные волосы аккуратно и коротко подстрижены у висков, с более длинными прядями спереди и сверху. Не уверен, не обман ли зрения, но, кажется, под волосами на коже головы тоже есть татуировка. Глаза жаждут рассмотреть ближе, но я сдерживаюсь.

Он захватывает дыхание.

Это мой Иезекииль — и одновременно совершенно другой человек. Исчез мальчик, который был добр ко мне, в которого я была влюблена столько лет, — на его месте злой, крупный мужчина. Мужчина, который сейчас смотрит на меня с ненавистью, пылающей в глазах. Я настолько поражена яростью в их ярко-зелёных глубинах, что невольно делаю шаг назад. Уголок его губ кривится от моего движения, и этот вид заставляет меня крепко сжать кулаки. Ублюдок.

— Что всё это значит, Иезекииль? Ты должен был держать его на коротком поводке. Это, чёрт возьми, похороны члена Братства, а не вечеринка в Доме Братьев. Почему он не трезвый? — Ной набрасывается на сына, требуя ответа за их пьяное и растрёпанное состояние. Ноздри раздуваются, лицо наливается красным от раздражения и, без сомнения, смущения. Лично мне нравится унижение, которое они причиняют своим высокопоставленным отцам.

— Всегда такое удовольствие быть в твоём присутствии, отец, — ухмыляется он, и слово «отец» срывается с губ с явной неприязнью.

— Мы прекрасно понимаем, что находимся на похоронах. Он был одним из наших лучших друзей — или ты забыл? — Абрахам демонстрирует свою скорбь. — «Близок Господь к сокрушённым сердцем и смиренных духом спасёт». — Он цитирует Писание прямо в лицо отцу, словно человек, жаждущий смерти, с ухмылкой на губах.

— Ах, блядь, не забудь вот это — оно всегда меня утешает. «Блаженны плачущие, ибо они утешатся». Я не чувствую себя ни блаженным, ни утешенным. А ты, Зик? — Абрахам фыркает, пытаясь высвободить руку из крепкой хватки Иезекииля.

— Довольно этой чепухи! Вы оба отдадите дань уважения его сестре и матери, сядете и прекратите устраивать представление, пока Святой Отец не прибыл провести мессу.

Вспышка электричества пронзает меня от слов Ноя — приходится скрыть реакцию. Хм… Святой Отец будет проводить мессу. Интересно. Я не была уверена, что он придёт. Не думала, что брат стоял достаточно высоко в иерархии, чтобы требовать его присутствия на заупокойной службе.

Я не знаю, кто он. На самом деле, очень немногие знают истинную личность Святого Отца. На людях он всегда носит бело-золотую маску — появляется лишь несколько раз в году и только на самых важных событиях и для самых важных людей. Я всегда задавалась вопросом: нужны ли такие скрытные меры из-за приватности, страха, покушений на жизнь — или просто ради театральности.

Мой взгляд встречается со взглядом Сэмми через весь зал — он стоит у стены вместе с другими охранниками. Выражение его лица не меняется, но и не нужно. Если Сэмми может читать мои мысли, то и я могу читать его. Он так же озадачен и заинтригован объявлением о том, кто будет вести мессу.