«Будь моей грешницей»

Скорбь есть. Она не наиграна. Но в этот миг она погребена глубоко под жаждой насилия. Под ненавистью к тем, кто снова и снова причинял вред моей семье, творил чудовищные насилия над женщинами и захватил мир, который молил о мире, — только затем, чтобы принести ему ещё больше страданий.

Сэмми идёт сзади, держась на несколько шагов позади, в тёмно-синей форме Охраны Ордена. Тяжёлые шаги его ботинок, отдающиеся эхом от каменного пола, — желанное напоминание, что он рядом и я не одна перед лицом Ордена. Его слова снова и снова звучат в голове:

«Не показывай им гнев, Ночная звезда. Покажи только скорбь. Покажи слабость — чтобы, когда ты поднимешься против них, они ничего не заподозрили».

Я потираю руки — толстые чёрные кружевные перчатки заставляют их потеть и чесаться. Как же хочется сорвать эти перчатки, эту вуаль и весь этот фарс и перерезать им всем глотки клинком, привязанным к бедру. Как красиво смотрелась бы их красная кровь на белых стенах и каменном полу вокруг нас. Это хоть немного уняло бы ярость, которая сжимает меня с тех пор, как брат отправился в рай, в который я не верю.

Я достигаю часовни, и взгляд падает на тёмные деревянные скамьи, обитые красным бархатом. Почти смешно, как Отцы-основатели и их отпрыски отказываются сидеть на чём-либо менее мягком и комфортном. Избалованные ублюдки. При этой мысли с губ срывается презрительный фырк.

Звук множества мужских голосов в зале привлекает внимание, и я чуть приподнимаю голову, оценивая их сквозь густые ресницы. Передо мной — Братство, Отцы-основатели и их сыновья, все собравшиеся на похороны моего брата. Они облачены в расшитые чёрные мантии, накинутые поверх роскошных костюмов. Довольно театральное зрелище. Драматично, не правда ли?

Кто из них виновен в том, что привёл Габриэля к смерти? Кто отправил его навстречу создателю в возрасте всего двадцати трёх лет? Сведения, которые Сэмми собрал через мятежников, рисуют совсем иную картину, нежели ту, что любит рассказывать Братство.

Тело брата было покрыто синяками и рваными ранами — доказательство того, что перед смертью его жестоко избили. Были следы сексуального насилия — и далеко не ласкового. Кто из присутствующих изнасиловал моего брата, прежде чем накинуть ему петлю на шею?

Эти трусы, которые называли себя его лучшими друзьями? Их отцы? Или другой член Братства, который решил покончить с жизнью брата, чтобы удержать власть?

Мятежники подтвердили: несмотря на возраст, мой брат набирал силу и влияние. Сыновья и наследники Отцов-основателей находили с ним общий язык куда лучше, чем со старшими. Его голос набирал поддержку в пользу перемен. Перемен, в которых брат добивался большей свободы и лучшего обращения — не только со Священными Жёнами, но и со служащим сословием. Кто-то хотел это прекратить. Кто-то сделал всё, чтобы он больше не мог об этом говорить. Вопрос — кто?

Одна из горничных, работавших в доме брата, была кротом мятежников. Она присутствовала, когда мать нашла его повешенным голым на деревянной балке в кабинете. По её словам, в последнее время брат часто ссорился со своими лучшими друзьями — Абрахамом и Иезекиилем. Они подолгу запирались в кабинете, и нередко оттуда доносились звуки драки и грохот бьющихся предметов. А когда выходили — все трое были в крови, растрёпанные и злые друг на друга.

Она сказала, что ни один из его лучших друзей с детства, похоже, не поддерживал его радикальные идеи о переменах. Они не поддерживали его и даже открыто выступали против на собраниях Ордена. Отношения между ними троими в месяцы перед смертью становились всё более натянутыми. Часто предметом громких, яростных разговоров, переходивших в драки, становилась я. Слуги слышали яростные крики сквозь стены.

Она рассказала мятежникам, что мать часто умоляла брата защитить меня. Не позволить Братству забрать меня и заставить служить Священной Женой. Она умоляла его помочь мне бежать, сделать так, чтобы я исчезла. Не могла вынести мысли, что я переживу ту же участь, которую сама терпела при живом отце.

— Ах, вот и она, моя крёстная дочь. — Голос, произносящий эти слова, вызывает мурашки по коже. Сколько прошло с тех пор, как мне приходилось слышать его? Два или три года с последней попытки навестить меня в тюрьме?

Тогда для него всё закончилось плохо: я швырнула вазу ему в голову и пыталась впиться зубами в лицо и шею. Кричала проклятия и билась в крепкой хватке Сэмми. Часть этого была игрой — изображением безумной, невменяемой девицы; но большая часть — настоящей реакцией на его омерзительное присутствие.

Первое, что видят глаза, — чёрные туфли и дорогие брюки под распахнутой бархатной мантией Ордена с красной отделкой. По телу пробегает дрожь отвращения, волоски на руках и затылке встают дыбом. Я изо всех сил стараюсь скрыть беспокойство от близости к нему — запах его тяжёлых духов врывается в ноздри и вызывает тошноту. Отказываюсь поднимать подбородок и смотреть на него. Я знаю, что увижу.

Зелёные глаза чудовища. Мальчишескую ухмылку злого, но обаятельного мужчины. Того, кто когда-то носил мне сладости в детстве, а потом однажды заставил смотреть, как мою мать насильно и жестоко насиловали толпой. Одним махом покончив с моим детством, невинностью и верой в Бога.

— Милая, всё будет хорошо. Габриэль сейчас с праведным и милосердным Господом и Спасителем. Он сидит по правую руку Отца и ждёт дня, когда вернётся под звуки труб, чтобы ввести всех нас в Царство Небесное.

Хочется закатить глаза на это заявление. Какой же грёбаный ублюдок. Ничего уже никогда не будет хорошо. Никто не придёт нас спасать, а если бы Бог существовал — он ни за что не пустил бы этих мужчин в своё царство. Он поразил бы их на месте за то, что используют его имя, чтобы истязать других.

Я не отвечаю словами — лишь слегка киваю и слежу, чтобы руки были аккуратно сложены, словно в молитве. Крепко сжимаю золото-чёрные чётки. Хочу, чтобы они видели во мне хорошую девочку — слабую и преданную своему Богу, хотя дальше от истины ничего быть не может.

Я могла бы задушить его этими бусинами — этой цепью, привязывающей меня к его Богу, — одним быстрым движением. Могла бы оборвать его жизнь одним из инструментов, которыми он исповедует свою лживую веру. Пальцы покалывает от предвкушения, но громкое покашливание сзади заставляет выдохнуть задержанный воздух. Грёбаный Сэмми — полный губитель настроения. Иногда кажется, будто он читает мои мысли.

Впереди раздаются резкие, громкие рыдания — и я обхожу Ноя, двигаясь дальше по проходу к этому мучительному, раздирающему звуку. Гроб брата стоит в конце центрального прохода. Полированное чёрное дерево, по бокам каскадом спускаются красные и белые розы. Белые свечи горят на всех доступных поверхностях, заставляя гроб светиться в полумраке часовни. Густой запах ладана и роз наполняет воздух и помогает скрыть запах тления.

Всё, что я вижу перед собой, кажется мне уродливым и неправильным. Меня не должно быть здесь. Габриэля не должно быть в этом ящике. Он ненавидел розы — называл их цветами старух. Зачем они укрыли его тем, что он презирал?

Подойдя ближе, я невольно издаю жалобный всхлип при виде того, что открывается глазам. Гроб открыт для прощания, но я не могу заставить себя взглянуть на черты, которые когда-то любила и берегла больше всего на свете. Черты, которые мне не позволяли видеть годами — по приказу Братства.

Маленькая фигура, закутанная в чёрную ткань, стоит на коленях перед гробом. Агония её боли звучит в каждом всхлипе, вырывающемся из дрожащего тела. Звук настолько мучительный, что колени готовы подкоситься. Как и я, она с головы до ног облачена в бесформенное чёрное. Я подхожу к ней, рука дрожит, когда я протягиваю её к её плечу. Она кажется нереальной, хотя я знаю — она стоит передо мной на коленях. Прошло столько лет с тех пор, как я в последний раз стояла рядом с ней, с тех пор, как мне позволяли даже слышать её голос.